Неслышно Федька выдохнул облегчённо. Без Охлябинина ему сперва было одиноко тут, а после – скучно стало. И, что ни говори, князь-распорядитель во стольком его прикрывал, советчиком был таким, какому цены нет. С ним мог он такое позволить себе, такие гадкости и несведущности на нём испытать, и получить совет дельный, скорый и разумный, что в первое время без него осиротелым себя ощутил. Предупредив ещё в Слободе о расставании их, Охлябинин тем приготовил Федьку к одинокой обороне при Иоанне. Главным во дворце Москвы оставался Фёдоров-Челядин, а, меж тем, как-то же делалась связь государя "опричного" с его подопечным государством, и недурно делалась, по всему судя… Мстиславский с Бельским приняли возглавление Думой, той, что осталась в земщине, а в Слободе, тем временем, своя Дума Опричная собиралась, и ею прописали руководить царёва шурина, да на бумаге только, какой из Мишки Черкасского водитель руки, окромя собственных сабель… На деле правил Опричниной сам государь, и он, воевода Басманов. Сбитые с толку окончательно, притихшие, исполненные предчувствий дурнее некуда, земские бояре и дворяне продолжали нести свою службу, как было заведено прежде, вот только отчёт теперь держать приходилось куда строже, и на каждом шагу их дьяки приказные сопровождали, и всё теперь, до малейшего слова, записывалось и до государя доносилось стараниями уполномоченных этих грамотеев, Бог весть, какого роду-племени, а тронуть коих было невозможно никак. В народе и вовсе сказок насочиняли опять, силясь уразуметь, к чему треть Москвы, от Кремля на юго-запад, по речке Неглинной, по Китай-городу, по улицам Никитской и Варварке, расчистили, жителей всех с хозяйствами переселили окрест, и даже три стрелецкие слободы на Воронцовом поле смели. Сперва думали, то сгоревший в феврале двор князя Черкасского отстраивать будут, но стройка завертелась куда обширнее, будто бы государь решил новый, отдельный от Кремля, дворец себе возводить. И в то же время, в Слободе Александровой, говорили, размаха и роскоши великой шло построение царского двора, полным ходом. С храмами, палатами, приказами, мастерскими всевозможными, чтобы по Московскому обычаю принимать можно было и гостей иноземных, и челобитчиков со всех концов, и, притом, войско целое на постое содержать. Впрочем, придумки эти государя жителям и селянам были только на руку, ведь все в голос пророчили год неурожайный, а куда с неплодной земли податься, чтоб с семейством с голоду не помереть, кроме столицы, а теперь тут рабочие руки нарасхват будут, глядишь, и переможется лихая година. Так что с мест своих людишки съезжали без печали, обнадёженные сытой будущностью под царскими стенами, где для каждого найдётся дело. И купцы возрадовались, и торговцы с лавочниками всяческие, и уже начали делёж и прикуп мест себе в будущих торговых рядах. А вот боярству опять-таки радости было мало, и крепко чесали они затылки и бороды, прикидывая, во что им станет этакая подать в общую казну. Да ещё треклятый Басманов, что ни день, то новиков набирает, государево войско удвоилось уже, для войны Ливонской готовится, как сказано, а заодно – чтоб всю земщину, за её ж законные деньжата кровные, в кулаке держать, свою волю утверждать, сие и дураку ясно. Ожидали отъезда государя в Слободу, всё ж как-то казалось спокойнее без его очей недремлющих и слуг ближних… Да и без его полка сатанинского, как уже успели окрестить опричников на Москве.
Но батюшка оставался покуда в столице.
Федька улыбнулся.
– Ты снадобьем матушкиным-то пользуешься? Забываешь, небось. Устаёшь очень, вижу. Вот я Арине Ивановне пожалуюсь… – обняв широченное каменное плечо отца, Федька своё твердил, сладостно и с высоты своей упиваясь ответным многозначительным молчанием… О чём бы ни шла теперь их речь, Федька чувствовал некую перемену отца к себе, и была она от постоянного незримого присутствия меж ними государя. Никогда, ни разу ни он сам, ни батюшка не тронули той стороны, что неведомым дивным образом оказалась главной в теперешней Федькином положении, а возможно, косвенно, и всего рода Плещеевых… Нервное, болезненное удовольствие было для Федьки в этом обоюдном и красноречивом молчании. Он мог бы спросить сейчас прямо, знал ли отец, к чему ведёт сына, заведомо ли загадал на то, что дело спальней Иоанновой сладится, зная привычки Иоанновы с молодости, или грешит на воеводу собака-Курбский, в "торговле детьми своими" виня его открыто перед миром, и нечестивой этой "жертвой Кроновой" самого Иоанна упрекать смея. И как сумел предвидеть, ежели так, Федькино пристрастие… Способность, будто б нарочно вложенную смелость в деяниях неслыханных… Мог бы спросить, но, почему-то, не хотел пока ответа слышать. Возможно, от того, что батюшка мог ответно спросить у него. Зачем, к примеру, в Велесов ручей лёг. Или не слишком ли тяжко выносить государеву прихоть… На первое он ответа сам не знал, на второе – не стал бы признаваться. Его это только достояние и его только таинство… Видимо, воевода чуял это и уважал, и за то Федька нежностью к нему горел ещё больше.
