Пил зверобой с мятой, успокоиться хотелось отчаянно. А как не уснуть! В пять утра вставать, и далее – до заката, нет минутки лишней для себя… В отхожую – опорожниться, да омыться, да мельком в зеркало – и всего-то… Ну, не то чтоб мельком, положим, но по-быстрому всё. После среди дня два часа – в поединке обязательные, и их он обожал, никак не мог остановиться, весь бы день учился тому, да нельзя. Некогда. Ранения пустяковые, лёгкие получал при том – а как без того обойтись! – и скрывал их, под одеждами (потому как Кречет не уважал промашки, а особенно – хвастовство ими), и невзначай, ежели на лице, скажем, ссадинкой – выказывал, сокрушаясь притворно потревоженной красоте. Тело его, к науке такой богоданное расположение имея, перемогло уже первые мучения, несносными казавшиеся, а учитель его Мастер был во всём, и они с Арсением вскоре знатно наловчились друг другу помогать разогретыми сильными руками, ломоту и немоту из мышц и жил перетруженных выгонять, как положено. Ну и матушкиными снадобьями пользовались, которые Федька сам смешивал, а Сенька – частично добывал на кухне… А поручения, числа коим нет! Соберись, как надо, да краше всех быть изволь, да обратно воротись вовремя, и тут, опять же, … краше всех быть изволь! А в мыльню сам не пускаешь, пока не заворотишь кафтан да не потребишь, как желательно… – "Пахнешь ты несравненно, Феденька… Только грязные знают, как чистота пахнет! Грязен, порочен я! Поди сюда, благоуханное моё страстолюбие! Утеха моя…".
И валяешься, умираешь всякий раз, как, отойдя, Он говорить начнёт: "Молись… Молись! И тебя простят! Меня – уж нет, верно… " – а разве ж что пристойное на ум попросится после этакого… На образ глаз не поднять, провалиться хочется, какие уж тут молитвы.
Впрочем, конечно же, молишься непрестанно. И одно только мирит непримиримое в душе, с толку всякого сбитой: Государь всего превыше. Вижу, знаю дела его и великий разум, намерения понимаю, как могу, верю ему, потому – всё восприму, и… грех тоже! Люди мы, люди, нет же безгрешных тут, в миру-то! Нет на битве здешней праведников, но каждый, кто участие принимает – убийцей делается, или бежит малодушно, бросая братьев своих и оружие, и клятву свою забыв. И предательство его такое – вот самая кромешная вина, которую и Небо не простит! Либо сразу отойди, стороною от себя отведи мирское, либо – … Нет тут назад дороги. Не можно вновь невинным сделаться, разве что по смерти сам Господь тебя очистит. Только вот что для этого совершить успеть надо?! Какое покаяние принести, каким страданием душу выкупить у Тьмы Навской, и есть ли оно такое, задумывался он теперь всё чаще. И неумолимый ужас оковывал его, бессильного прозреть этот путь, толкал всё идти и искать его куда-то, а куда, где, как, если даже сам великий Государь этого не ведает и страшится…
