– Сперва жених в прорубь рухнул, хворал почитай до весны, кровью харкал, уж не чаяли, что выживет. А теперь – не знаю, вишь сам, всё на суженого гадает, значит, или на него, или на другого… Пойми их!
– Алёнка хороша. Весёлая.
– Да глупая она. Глянь, всем подряд улыбается! Глаша лучше… – и младший Буслаев показал на себе достоинства Глаши, и оба подавились нечестивым смехом, изо всех сил зажимаясь, чтоб не выдать своего тут пребывания.
Меж тем, девушки вынесли завитую берёзку, усадили наверх своего венка кукушку, и принялись кумиться через него попарно. Троекратно целовали крестики, а после, обмениваясь ими, – друг дружку. Остальные пели:
– Ишь, заливают! – Терентий снова, забывшись, ткнул локтем в бок боярского сына, – А опосля станут глазья подружкам выцапывать, и так браниться, что батюшке не снилось! Хах! Вся дружба у девок до первого милого!
– А ты почём знаешь?
– Да уж знаю! – веско и без пояснений отрезал дружок Петькин. Не очень понимая, но очень завидуя познанию такому, Петька только вздохнул глубоко и с чувством. Девчонок он и сам не терпел.
– А ты со мной в Москву поедешь, коли что? – отойдя далеко по берегу, спросил Петька своего друга.
– Да я хоть щас, Пётр Алексеич. Думаешь, мне тута очень весело?! Вона, что мне без тебя – паши иди, и баста, батька оставил на люди, и мамка не пожалеет, легла, вишь, до сроку… – Терентий звонко пришиб комара, впившегося в загорелую пушистую щёку. – Поедешь в Москву – возьми меня, Пётр Алексеич! Верою-правдою сослужу. А на войну идти – так с тобою!
Короткой улыбкой Петька принимал эту клятву, пока над ними вокруг, вдоль речки, звенела в берёзовой роще девичья простодушная помолвка в подруженьки.
Москва,
4 июня 1565 года.
Ещё вчерашним днём Москва начала наводняться лучезарной берёзовой зеленью. Со всех сторон, из всех окрестных рощ и садов посадских, несли в город берёзовые ветви, по своим подворьям, теремам, избам и лачугам, землянкам, хуторам казённым, дворам княжеским и подворьям торговым, батрачьим времянкам и привратным часовням – всюду, где был дух русский, где чуткое сердце земли этой билось и трепетало всемерной радостью нового воскрешения, обращения весны в лето, озарением последней перед страдной порой вольной волею, осенялось человеческое обиталище юностью первой живой магической силы самой свежей весенней зелени древесной.
"И рада бы весна на Руси вековать вековушкой, а придет Вознесеньев день, прокукует кукушкою, соловьем зальется, к лету за пазуху уберется", – так говорилось об этом удивительном веселье, где и молодость и смерть, и встречи и провожания сплетались. Извечный венок-хоровод тот сладостен был для душ земных.
Девушкам это поручалось – берёзовые дары собирать – со времён незапамятных, тем, что из отроковиц вышли весной в невесты, точно бабочки в первую оттепель, и столь же скоро должны будут погаснуть, по неразрывному кругу бытия оказавшись жёнами, материнству и трудам житейским отдавая себя до самого конца и вздоха последнего. И, точно в особое за этот долгий подвиг воздаяние, старухам отдано священное право обметать в ту субботу, на Радоницу, могилы на погостах, всё теми же свежими берёзовыми вениками, пращуров тем утешая, пробуждая их упокоенные очи открыться на миг и глянуть на потомков своих, и помочь иной мудростию…
За полдень перед Архангельским собором Кремля скопились убогие, всё с теми ж ветвями, протягивали их проходящим, а как появилось к обедне праздника Святой Троицы митрополичье шествие, так с воем заполошным к нему кинулись, в тонкую пока что пыль у дороги к храму. И ярко-зелёную дань свою, в защиту словно, валяясь головами, блохастыми, и плешивыми, и изъязвлёнными, и в платках бесцветных рваных, в пыли, над собой поднимали. Благословения просили, как повелось, но митрополит под колокольный перезвон прошёл во храм, на них особо не глядя. Им после щедро подадут.
