Не особо жаловал владыко Афанасий всяческое отступничество к староверию, и обычаи его по возможности изжить старался внушениями пастве, а освещение дерев на Святую Троицу, а особенно – слёзных трав145, как раз к многобожию, идолопоклонству причислял. Пошто, терпеливо, но строго вменял он при случае и прихожанам, и слабодушным иным приходским пастырям, у неведомых демонов от недоброго защиты просите, когда есть на нас всех Бог Единый, Христос наш, и наши святые заступники? Молитесь им, у них просите помощи, а бесовские эти да шаманские привычки бросать надо, колдовство это всё и знахарство – не от Бога они. От тьмы и неверия. Пугались, крестнознаменовались, каялись, ведь колдовство есть вина тяжкая, наказание за неё великое быть может. Но – верили, верили-то непреклонно, правдами-неправдами, а тащили и тащили всю Троицкую неделю в церкви и берёзки, и травки, и можжевеловые веники, и, покаянно ропот своих батюшек выслушивая, коли уж прямо не гнали их, а всю деревню не накажешь, со вдохновением алтари самих церквей украшали ими щедро.
Право слово, весело и прекрасно, свежо, светоносно вокруг от этого становилось всем. Тревоги грядущие всегдашние за урожай, тяжесть непрерывной, до осени, работы полевой предстоящей – всё отступало, красотой этой нежной исцелялось, а чаяния на лучшую судьбу возгорались и сил прибавляли. Да и как отказать было простонародью в этом, если на Пасху ветки вербные, куличи и яйца освещаются, на Спас Успение Богородицы – яблоки и прочие садов дары, а на Крещение – вода всякая, и не могли никак в толк взять старухи, чем берёзки тут провинились. И напрасно было им втемяшивать, что куличи с яйцами – то Христова Воскресенья воплощение, а веники их – нет. Кивают, причитывают, плакать принимаются. Хуже того – матерей да сыновей померших поминать. Посулы, опять же, суют, руками дочерна заскорузлыми, от трудов непомерных искорёженными и дрожащими, кто чем богат. Ну, с некоторых пор решение в синоде принято было, как и с зимним Николой, если не удаётся искоренить столь глубоко засевшего привычного обычая, и гуляния молоди, то с четверга этого Семицы, а где и раньше, на Вознесение Господне, прицепили празднование всё к Николе-вешнему, ко дню жён-мироносиц, а берёзки и прочее – нарекли деревом Христовым… Через него, стало быть, и снизошёл Дух Святой на землю. И успокоились все на том.
Что там по деревням девки хороводили, с кем целовались, венками менялись, где по борозде бабы катались146, а где в небо лесенки147 кидали, рожь заклинали, а о Русальей неделе все поголовно хоть и знали, и порядком справляли, речи о том в церкви не шло, само собою… – Но творили заклинания и заговоры, запросто мешая в древние приворотные речи смиренные воззвания к любимым святым, и к Богородице, конечно же. Велика и неразрывна была кровная смертная связь народа с этой землёй, со своими мертвецами в ней, со всеми её дебрями и волшебством, и тяжким трудом дающейся благодатью, и чем-то непостижимым, дарящим радостное стремление к жизни… К теплу любви её. Вопреки всем напастям.
Раз берёзки святить начали, то и прочее дозволяется. Подумаешь, поют ночью на реке… Так всегда было. Ну а и народится после Купальской ночки на селе кто – всё работник ведь. Ратник. Защитник… В крестинах не отказывали. Хоть и не одобряли. За то могли прозвище дать сообразное, к имени в придачу, но и только. Добрый всё-таки народ, и сколь бы не строжили каноны церковные его за прегрешения, а милосердия к себе он требовал, в себе же к себе снисхождение нёс. Единственный то был раз в году, когда, в Русалий велик день, или в Навскую Троицу, или в Зелёные святки, Семуху и Тюльпу, как звали по всем землям Руси, от Балтики самой до южных украин, Великий четверг в канун Троицкого воскресения, отпевать церковно разрешалось даже заложников148.
Государево появление, как положено, обставлено особо шло. Из Успенского собора являлся царь своему народу, после службы основной, и всем вокруг, по очерёдности чинов, раздавались освещённые "царские листы" с великим торжеством, под гулкий голос звонницы Ивана Великого. Но государь обычай завёл все кремлёвские соборы затем обходить, и решил особо почтить сейчас Архангельский, усыпальницу великих князей… И стрельцы в красных кафтанах, и опричные молодцы, в чёрном с головы до ног, со сверкающими в солнце бердышами и торжественными строгими лицами, стояли по обе стороны всего его пути. Рядом с государем, от всего отстранённая, шла царица Мария, под сенью одеяний золотых тяжёлых, опустив искромётные очи. Всё было чуждо ей, и все чужды. И окаменелость её совсем не схожа была с возвышенным вниманием государя, вместе с митрополитом бывшего главною фигурой торжественного действа.
Шли оба царевича, со свечами в руках, чтоб зажечь их внутри храма, как начнётся служба, в окружении своей стражи и отроческой, столь же блестящей, свиты.
