– Понятно. Ну ладно, будет кручиниться. Что ты, точно на том кресте Стратилатовом. Того гляди снова вещать потусторонне станешь! – Иоанн поднялся, и Федька тоже. Взяв его за плечи, пристально, взыскательно всматривался в его глаза, во весь облик его, государь, но не прочесть было его дум, и хотелось броситься, молить его об откровенности наедине, только бы прекратилась эта молчаливое испытание, и чтобы знать, видеть воочию, что меж ними всё как было, по-прежнему.
– Красота ты, Федя. Не та, которую только очи зрят, а отвернулся – и забыл. Иная…Такая, что занимается дух и смятение в разуме наступает. Наслаждение – Красотой такой любоваться, то верно. И славить сие творение Божие, ниспосланное на землю для любования и восхищения силой Его. Но верно также – не только лучшее Краса эта пробуждает, ой не только… Но и худшее, может быть, в нас… Ну, с Богом, благословение моё с тобой, а как свершится всё – на другой день быть тебе здесь ко мне с докладом, и с родственниками, прежними и обретёнными, – и добавил, помедлив, поведя рукою на шахматы: – Вишь, это мне впору убояться и душою вострепетать! Мне бы твои печали, Федя. Ни шагу ступить не могу. Не побеждён я, и не победил покуда, а дороги все кривые выходят… Или вовсе непролазные.
Тут хлопнул он громко в ладони дважды и крикнул во двери одёжной палаты спальника, оттуда тот быстро явился с поклоном.
– Сделано ли, что давеча просил?
– Всё готово, государь!
– Неси.
Спальник исполнил, явившись скоро с бархатной малой подушечкой на руках, с чем-то на ней, накрытом белым атласным платком. По знаку Иоанна платок был поднят. Две кипенно-сияющие свадебные лестовки, числом ступеньиц никак не менее ста девяти на вскидку, целиком сплошь собранные из мелкого ровного жемчужного зерна, лежали там, поблёскивая искусно вышитыми на треугольных лапостках заглавными буквицами «Ф» и «В», и крестами.
– Подарочек мой молодым к венчанию. Забери, Федя. Остальное – после. Иди! Исполняй, что доле земной должен. Храни тебя Господь! Для меня, – Иоанн с нежностью притянул его голову и поцеловал в лоб, отпуская.
– Государь мой!..
– После, после всё.
Москва. Дома Басмановых и Сицких.
13 октября.
Весь день кануна дом воеводы Басманова гудел ульем, от прибывших из Переславля, с Новгородчины и иных волостей родичей ветвей древа Плещеева (Тарховых, Мешковых, Охотиных, Третьяковых), многие с жёнами были, иные и с чадами подросшими. В доме всех положить не вышло, потеснили дворовых и боевых мужиков в их избах и длинных прирубах, уговорились с московской роднёй, разместились как-то, в общем… И от неисчислимых, неподъёмными и бесконечными казавшихся хлопот, каждая мелочь в коих была важнейшей, обязательной к тщательному исполнению, и не совершалась без своего особого опевания и очерёдности. Толчея творилась на кухне, на широком дворе, всюду, где можно было готовить и собирать необходимое к завтрашнему застолью, предполагаемому быть никак не менее трёх дней гостеваний. Ставились столы и лавки во множестве в самом доме, и на дворе тоже. Арина Ивановна, конечно же, сама бы никогда не управилась с таким обширным празднованием, но ей в помощь были опытные боярыни, да бабы и мужики ловкие подручные, не одну свадьбу провернувшие, во главе со свахой Анастасией Фёдоровной, княгиней Охлябининой, и Еленой Михайловной, женой удачливого Колодки-Плещеева, как раз этим годом ставшего думным боярином и опричным окольничим. Ему с Еленой назначено была честь выступить посажёнными отцом и матерью молодого.
