А сожалел, что не с кем было поговорить о многом. Прежде такое не посещало, ну а теперь вот, в свадебный канун, да после всех бесед, просветить его должных, с отцом Феофаном, всё по Писанию больше, по Завету, воедино слились мысли странные, и клубились в нём, прося разрешения. Только сам он не мог додуматься, несносно хотелось мудрого слова в ответ. Вот был Эдемский сад, и сотворил Бог Адама, по образу и подобию Своему, и дал ему в помощь женщину Еву. И всё бы ничего, понятно, живите себе вечно да Его, Бога, славьте, только… Как это – вечно одно и то же делать, и более ничего? Есть плоды райские, без пота и труда возделывая свой сад, спать да снова есть, и так – вечно, ничем не беспокоясь. Положим, всяк бы так мечтал, да только, по себе зная, не мог вообразить он столь унылого и однообразного жития. Захочется же иных утех, хотя бы порыбачить! Ежели уж нельзя сабли взять, с луком да на коне проехаться. И что же, при такой благодати не положил им Создатель детей иметь? Так, вдвоём вековать? А на что тогда Еву бабой создал, ежели не для чадородия? На что Адаму чресла приделал, а Еве – лоно и перси, если не для этого? Положим, слияние почитал Господь греховным, потому и яблоков Познания потреблять запрещал, и причиндалы все эти предназначил только для отправления нужд естественных. Положим, так, но, ежели желал дать Адаму помощника, сотворил бы друга, мужа тоже, по образу и подобию, всё им веселее было бы вместе, и поговорить есть о чём, да и вообще. Глядишь, сообща и Змею бы не поддались. А правильнее было бы вовсе неразличимые телеса им придать, как у птиц и рыб, у той пары орлов привольных, к примеру! И сраму не видать, и любопытства никакого лишнего нет… Отчего надо было наделять Адама и Еву тем, что им, оказывается, без надобности и даже пагубно? Отчего тянул так с Землёй, им обетованной во владение будто бы? Тут Федькины понятия запутывались, упираясь в бессмыслицу, но разве в Книге всех Книг могло быть что-то без смысла? Тогда как раскусить сию мудрость… И почему, ежели соитие было злом и грехом, всех испокон веков Бог заставил это проделывать, без разбора, и тем множиться, а кому просто так грешить, и даже монахи себя укрощать вынуждены, подвергаясь всяким соблазнам. Полно, справедливо ли такое вечное проклятие, и мог ли милосердный Боже так с тварями своими поступить?.. Да, осерчал Он, что на Его знание недостойные твари посягнули, так священник любой ответил бы. Что сами теперь узнали, что есть добро и зло, не умея слабым разумом своим правильно рассуждать, и оттого добро со злом путая, и сплошное непотребство тем совершая… За ослушание, причиной коего была гордыня Адама и Евино суетное любопытство, а более всего – что прельстились чужими словами, пусть и не ведая, что Сатане внемлют. А для чего тогда сам же соблазн сей в Эдеме и устроил, и Змия сам туда запустил? И почему не изничтожил сразу непокорных тварей своих, и не создал бы новых, годных, послушнее? Или нарочно испытание это устроил? А глупые дети Его и попались, и вот уже прокляты и изгнаны из Дома. И жаль их так, и всех жаль тоже, и видится чрезмерной суровость к ним Творца, что не карать – учить, воспитать бы их лучше должен. Вот ведь какое страшное в голове восстаёт и мучает. И сейчас все сидят, смотрят на него любовно, благостно, и ему желая завет Божий исполнить, а ведь ни с кем, ни с кем об этом нельзя обмолвиться! Усомнение в том, что Богом задумано и содеяно, есть ересь самая страшная ведь… Иоанн бы за такое его ежели не удавить приказал на месте, то сослал бы с глаз в заточение до самой смерти, сгноил бы без жалости, наверное, за такую дичь. А Пимен бы сжёг живьём. Разве что Филофей по кротости счёл бы умалишённым, недужным, назначил бы от бесов отчитывать да каяться… Иоанн, должно быть, знает нечто, раз сомнений в правоте Божией не терпит и не держит, да только знанием этим с ничтожными ними не делится… Охлябинина спросить – тот поймёт, конечно же, посмеётся даже, отшутится, ответит, поди, что людишки промысла Божьего не разумеют, так нечего и голову ломать. Живи да радуйся, пока можется! И прав будет. Отцу такое выложить мог бы, без опаски, как с прочими, что выдадут при случае его кому, вольно или нечаянно, да и за воеводу наперёд ответ был известен. Так и слышался его негромкий рокот: «Ты схиму прими, Федя, и там, в уединении келейном, над писаниями размышляй, сколь душе угодно. А тут у нас об другом забота, про другое дума и тревога каждого дня. Богу – Богово оставь, своё дело тут твори с умом». И он прав в том стократно. Вздохнув, вслушивался он в общий разговор, в звуки дома всего, и всплыл перед ним Сенькин взгляд, серые ясные глаза его, серьёзные, внимательные и преданные. Но не низкой, пёсьей, холуйской преданностью, не льстивой угодливостью, нет. Не мог даже Федька сходу бы сказать, какова эта верность, дружеская больше, товарищеская – тоже нет… Но вот ему, пожалуй, одному можно довериться вполне. И поймёт, и задумается с тобою союзно. И не выдаст ни за что, в том сомнений у Федьки не было. Да тоже ответить не сможет…
