Невестины «послы с постелью» отбыли, исполнив своё дело. Тем временем нянюшка-сторож нараспев сообщала собранию по порядку, как несли впереди постели, да вослед с молитвою шагающему отцу Феофану, большой крест и образа Спаса и Богородицы, а над дверьми и под оконцем подклета малые кресты набиты уж, снаружи и изнутри, а под порогом чёрная курица зарыта… Что ставили по четырём углам покоя брачного оловянные братины с мёдом, стрелы обережные втыкали, а на них – по дюжине соболей навесили. На мешки зерна стелили трижды по девять тугих пышных снопов пшеничных, красными и зелёными лентами перевитые, на них – в тюфяке клевер валом душистый, и поверх всего – одну перину большую, на неё – покрывало льняное, кружевами сплошь всё по низу, а поверх – ещё шкуру медвежью, да опять покрывало, шелковое, алое, на него – простынь белая, да подушки пуховые, да одеяло атласное, с куньим подбоем, всё цветами-розанами заткано. Над постелей той рушники трёхаршинные пологом развесили, красной красотою богато вытканные, с голубями и лебедями парами, Древом жизни цветущим, и Жар-птицами и Перуницами на оном, а по сторонам – кади полные, рожью и овсом, и пшеницею, и ячменём, и одна – с песком, золотым, с Плёса-Озера, и в неё-то поставлены две свечи свадебные, с поясками позолоченными, воску бел-ентарного сладкого, по аршину каждая высотой, в две ладони охватом. От обоих семейств то молодым подношение. И ещё двенадцать чаш серебряные и двенадцать кувшинов звонкой глины, что наполнят питиями разными, хмелевыми, ягодными и травными, и росными, завтра. А друженька под всю постель топор засунул, и стрелы в колчане, а свашенька кочергу новую на входе приставила, и сама навесила замок на дверь, как все удалились, и ключ под понёву на кольцо привесила; а возле, в доме и на дворе, всю ночь и день будущий станут дозором прохаживаться кум, Захарий Иваныч-старший, и братья его, Никита с Иваном, а на смену им – ясельничий с поддружьями, и дружка, с саблею наголо.
Слушая напевный говорок Марфушин, точно сказ-былину, не про него, про других каких-то, оставаясь ко всему этому сдержанно-безучастен, как полагалось обычаем, Федька впадал понемногу в настоящее отрешение. Устроившись в отдалении ото всех перед свечным поставцом, Марья Фёдоровна, (которую сам князюшка-муж отчего-то по-домашнему Фетиньей называл, и все тоже стали), проверяла вшитые булавочки крест-накрест с изнанки его венчальной рубашки… И во швы, к телу, примётывала красной нитью мелкий потайной узор. Федька увлёкся, наблюдая, как двигается её рука с иглой, округло и плавно, и маленькие пухлые губы с мягкой улыбкой непрестанно наговаривают молитву на размеренное тонкое действие. Свечей не жалели сегодня, склонённое добродушное, спокойствия исполненное лицо княгини Охлябининой озарено было так, что само выглядело полною ясной луной, в праздничном кружевном убрусе. И в самом деле – Светлая, как есть. Нравом лёгким под стать князюшке. Если и дочь их такова же, блажен тот муж, кому достанется… Её ведь тоже Варварой звать. И завтра будет она среди поезжан его. Мысли Федькины обратились впервые за прошедший день к его Варваре, княжне-невесте, перед ним проявился облачный облик в сияющих одеяниях, но сколь не пытался ясно вспомнить её лица – не мог. Туманная завеса, точно из лунного жемчужного отсвета, укутывала её, и помнилось только миловидное её обращение, а ведь кажется, тогда, на обручении, довольно хорошо разглядел, пусть и через персидскую невесомую фату. Год минул уже… Федька сдержанно глубоко вздохнул, удивляясь, отчего нет в нём волнения, признаков ретивого сердца, или какого-то ещё особого трепыхания, что обычно, наверное, надо испытывать молодому. Письма её представил, не вовсе уж неведомой она была, как бы уже и знакомой, давно знакомой. Но сердце в нём пока молчало, как будто завтра вместо него будет кто-то другой. Из головы вылетели наказы, приметы, советы, назидания, упреждения, и в этой ровной пустоте крутилось одно, пожалуй, спасительное слово, между делом ввёрнутое ему Охлябининым: «Ты, Федя, не боись, знай себе гляди соколом да ходи гоголем, доверься нам, старым паскудникам. Свариться дельце как следует!» – и подмигнул ему этак, как бывало в спальне государевой…
Тут с поклоном вошли ключница со свахой, исполненные значительности и благости, чтобы передать ключ от брачного покоя матушке жениха.
– Такую-то постелю и царевичу со царевною обновить впору! – голосом, полным довольства, слегка надтреснутым слезами умиления, завершила Марфуша пространный рассказ, и матушка, тотчас же опять всплакнувши, присела рядом с нею и обняла сердечно, и все опять стали глядеть на него, Федьку, будто он всё ещё в колыбели в пелёнках находится, а завтра – отбудет незнамо куда. Вполне их понимая, жалея даже, он всё же не знал уже, куда деваться, с нетерпением ожидая уединения, ну либо с молодыми братьями остаться.
