Чтобы люди не рассказывали467! – так звенело теперь по сеням и на конном дворе, к бабьим добавились теперь основательные мужицкие голоса: готовились повозки и телеги, конские уборы, в свете общего костра, сложенного шалашом, и фонарей в руках многочисленных помощников. Что-то сегодня успеется, что-то – уже завтра, как солнышко просияет, и впрягать-убирать станут лошадей, и будет хорошо видно, ладно ли лент красных с золотыми навязали, султанов, бабочек и репейков шёлковых, и бубенцов и колокольцев всюду, и венков дубовых и рябиновых, и устилать всё станут покровами, коврами, полостями меховыми, увешивать хвостами пушистыми звериными, да не запамятовать весь кош жениха снабдить как положено: чтоб на рукаве у каждого завтра по красной ленте было, а слева, на груди тысяцкого, дружки, ясельничего, словом, всех главных чинов, прикреплен небольшой веночек из красных цветов из вощёной бумаги.
Федька прожевал, что подал Арсений. Улёгся, не понимая, чего хочется ещё. Ах, да, отпить из росного кувшинчика.
– Сеня! – позвал тихо, после целого дня почти полного молчания. – Убор-то свой на завтра примерял?
– А как же. Только сам не справился, уж больно богато-дорого там всего… Сроду такого не нашивал же.
– Да ну, а как же на Золотом выходе Государевом в Успенском, на Пасху? И на Троицу? И на посольском пиру нынче летом?
– И всё же не так. А здесь – … Фёдор Алексеич, веришь ли, колотит всего, будто сам женишься… И – ты не помысли плохого только – ума не приложу, куда после-то мне сие одеяние великолепное девать. Такое ведь не во всякий великий день наденешь. Я-то думал, на выход дали, а потом заберут, а ты вот говоришь, это всё моё теперь. Подарок… Излишествуешь ты, Фёдор Алексеич, ко мне, а я не привычный.
Федька тихо благодарно рассмеялся.
– В палатах, во дворце обитаешь, а всё «не привычный». А куда захочешь, туда и девай! Хошь, сестрицам своим на вошвы отдари. Бери, пока дают, Сенечка, другого раза может и не окажется… Ну, ладно… Отдыхать будем. Завтра день такой, что Боже мой.
И всё же сон не шёл. Совершить положенную епитимью не сумел – на трёхсотом где-то поклоне задумался, насколько же далёк он от «прощения должникам» своим, и со счёту сбился, а начинать сначала уж некогда было… Так, без поклонов, среди дневных забот дочитал мысленно беспрерывно ещё триста раз до «Аминя». И тут, выходит, не исполнил! Силился он уловить в себе, утвердить неведомую опору, и не мог. Будто не доставало ему одного важного слова, в себе, или обращённого к себе, чтобы прикрыть устало глаза и забыться… В полумраке у стены напротив, на высоком громадном ларе возлежали его свадебный кушак, шапка с красным бархатным верхом и нитью крупного окатного жемчуга по широкому околышу чёрного бобра, и цветастым шёлком окрученная плёточка. Над этим на бронзовых крюках висела сабля в драгоценных ножнах. Нож, что всегда был с ним за поясом, теперь лежал под подушкой, вместе с панагией и ладанкой, обновлённой Ариной Ивановной именно для этой необычайной ночи… А на стене над головой на гвоздике белел вкраплениями ромашек пушистый венок, сухие травы и цветы были в нём точно живые, и благоухали тонко-тонко, свежо, сладко, лугами, лесом, древесной сухостью. Домом… Бесконечно покойным. Ещё один матушкиным оберег. Всё же прочее, начиная от тонкой нательной и венчальной рубах и чулок в сапоги, и заканчивая аксамитовым становым кафтаном, бело-золотым, среброшитым, с тонкою оторочкой горностаевой, со парчовыми наручами и жемчужным козырем-ожерельем, с перстнями, подвесками к цепочкам нательным, и вся перемена для красного дня, и для третьих гостеваний – это хранилось наверху, в покое теремном, под материнским приглядом.
Усмиряя себя в покое, в безмыслии, он протянул руку к поясному кошелю. С безмерным наслаждением втянул ноздрями из матушкиного фиала, намереваясь и завтра первым делом себя коснуться смоченными в его волшебной влаге концами пальцев. Надо, надо отыскать такое же снадобье, самому облазить все персидские лавки, но это уж потом как-нибудь… Как соберёмся с Шихманом коников у Ахметки смотреть… А тот, серебряный, хорош до чего, несказанно… Пошутил государь, или правда подарит…
Под неясные голоса, напевы, стуки снаружи, под несильный шум ветра в ночи, которая от влажного прелого листвяного запаха дождя казалась весенней, он незаметно впал в подобие сна.
