В доме Сицких тоже пелись песни, пелись все эти дни, но – совсем другие. Пелись сперва под окнами, доносились из сада, или с крытого гульбища, где будто бы невзначай собирались девушки, теремные, сенные и пришлые, сельские, и, занятые там работой, всякой разной, заводили развлечения ради старинные распевы. Да только какое уж там развлечение! – В каждой песне говорилось о скором расставании девицы с отчим домом. О грозных буйных ветрах, злых зверях, чужих боярах-вояках, что нагрянуть хотят, её из дому забрать… Ясно, пелось это для неё, невесты, чтобы не вдруг, не разом, налетело и случилось это самое, а этак вот, день за днём, как близился срок, сживалась она, смирялась в себе с неизбежным. Лето пролетело так, что не успела княжна как следует во все эти протяжные, бесконечные «провожанья» и «страданья» вслушаться, а на самом-то деле – не верилось ей, что всё взаправду так и будет, как поётся. Из-за писем милого ей уже, но по-прежнему далёкого «суженного Феди», после долгого ожидания казавшегося уже и не настоящим, ею же и придуманным и совсем волшебным, из-за утешительного постоянного с подружками времяпрепровождения, от захватывающих душу преданий, всё про женитьбы, дела семейные, что чуть не каждый вечер в вотчине слушали они в жутком упоении. Чем страшнее, злосчастнее было предание, тем менее она боялась того, настоящего, что должно произойти по правилам и чину, и уверена была, что с нею, на её судьбоносном торжестве, никто не позволит случиться дурному. Особо поражал её рассказ о волчьей свадьбе, и о мёртвом женихе. Слышала не раз и не два, а как внове. И опять она ахала, забывая дышать, и вопрошала:
– Как же вышло, что тысяцкий с ясельничим колдуна не заметили?!
– Так заметили! И кони стали посреди дороги, что вкопанные, ни с места! Дело в том, что забыли колдуна пригласить! Посчитали его померевшим давно. Вот он и озлился…
– Ой, а к нам тоже колдуна приглашать станут?..
– Полно, Варя, разве Анна Романовна такое позволит… Это ж деревенские только. Да и нету здесь колдунов, и ведьм нету, вроде.
– А истопник наш, дед Нечай, говорит, что все бабы – ведьмы! И бляди… – прибавила она быстрым шёпотом и сама тут же рассмеялась, прикрывши ладонью рот.
– Фу, Машка! Мужичьё всегда грубит, слушать противно, а повторять – так и вовсе! Будто гадость какая в рот попала!
– Ага, только батюшка с ним завсегда соглашается! Особливо когда пива откушает.
Укоры эти были шутливые, всем легчало от смеха.
– А слухи ходят, – Люба поманила их поближе, хоть и так говорилось всё это только шёпотом, чтобы тётка Наталья, возившаяся постоянно всюду рядом, не услыхала, – что свекровь твоя, боярыня Басманова, и сама – ведьма (Господи, прости! И помилуй!). Ну, не ведьма, ведунья. Так что можно не опасаться.
– Вот успокоила, нечего сказать!!! Мне же с нею жить!!!
– Да мало ли, что говорят…
– Нет, такое зазря не станут…
– Оттого это, что она собой хороша, и не стара ещё, а всю жизнь в деревне своей затворницей проживает. А ведьмы и колдуны поглуше места для житься любят…
– Да не-е-т, это потому, что она сама в леса да на болота ходит за травами, и снадобья всякие варит.
– Сама? Откуда кто знает это?
– Так всюду люди живут, вот и говорят обо всех. Милка то же сказывает, та, что из Алексеевки к нам замуж вышла. Там все про всё знают.
– А то новость, как люди всё переврать норовят! Всюду им одно дурное мерещится! Подумаешь, снадобья… По большей части целебные, либо для стола. К ней сельские сами ходят за советом. И никто её в округе не боится, вроде. Мне братья сказывали, они как раз недавно у них в Елизарове гостили. И батюшка нам запретил дурно о Басмановых говорить, так более не хочу таких речей, пускай и в шутку! Они теперь – родня мне! Почти…
– Злюка ты, Варя! – Люба было обиделась, но передумала.
– Во всяком разе, Варя, у нас и отец святой Феофан будет, а на плате твоём – белый крест нашит, и лён в башмачки насыплем, и в подол листьев рябинных вошьём тоже, и иголки накрест, и рубль под пятку, и чесноком повозку увесим, с собою – ладана, ентаря поболе, и на кладбище завернём, пращуров уважим. Никакой нам колдун тогда не страшен!
– Да? А как же у них вышло, что не помогло ничего из этого?
– А у них не было священника с собою, верно. А у колдуна был гороховый стручок о девяти горошинах, вот он его и вбросил в телегу тысяцкого! А они промедлили, не приметили, что ли, чтоб тотчас разломить и выкинуть подклад!
– И все волками обратились… Вот ужас-то. Насовсем?!
– Насовсем. Забыли разом, кто они и куда едут, из одёжек повыскакивали да разбежались все, в лес. Один жених до невестина двора добежал, на крыльцо вскочил, все обомлели, и невеста тоже. А сватья говорит: «Святые и архангелы, это ж молодой наш!». Узнала, поняла потому, что гребень у волка в загривке застрял, это сваха женихова на дорогу ему гребешок заговорённый в кудри воткнула. Вот и не забыл он себя…
– А как же… как дальше было?
