– Ну Маша! Ну как не помнишь!!! – княжна гневалась на свою робость произнесть то, что сама же начала, и вот, краснея, слов теперь не находит. – Мы ещё про сплетни говорили, про… наветы на жениха моего которые…
– А, вот что! Ну да, теперь поняла. И что?
– А то, что сил моих больше нет! – с жаром решительным шёпотом созналась, наконец, княжна. – Ты, Маша, всё ведаешь, кажется, так рассказать мне должна, сейчас же, немедля, без утайки, как на самом деле оно бывает, между мужем и женою. А то я от догадок своих с ума сойду, кажется! Да и не годится никуда такое – постоянно греховодное одно в голове крутится… То собаки, прости, Боженька, то куры с петухами, то вовсе… – как жеребец к кобыле рвётся (видала как-то раз, на дворе, мужики ещё вчетвером его еле держали, жуть такая… Негодная я! Пропащая совсем, да?
– Ой, Варя! – княжна Марья залилась смехом, обнимая подругу. – Не могу, до чего ты у меня занятная! А вдруг и мне сие неведомо? Да и погоди, немного осталось, сама всё узнаешь прежде меня. Это мне впору будет тебя пытать.
– Смешно тебе, забавно?! Весело тебе?!
– Да что ты, сестрица моя милая, я тебя развеселить только хочу, не со зла, ей-богу. Глядеть на тебя больно, изводишься же.
– Тогда яви дружбу свою и сердечность – говори немедля!
Вздохнув поглубже, оглядевшись и прислушавшись, повела княжна Марья подругу в укромный угол терема, и начала нашёптывать на ухо. Выслушав, княжна Варвара сперва безмолвствовала. Затем заявила, что вообразила себе сказанное, и точно ли такое невозможное непотребство есть правда? Хоть что-то в этом духе ей и мерещилось… Однако казалось, что гаже того действа содомского, что, якобы, молодые опричники в царской Слободе разводят, быть уже ничего не может!
– Ну вот, выходит, напрасно я старалась, коли словам моим ты и не веришь вовсе. Зачем было спрашивать?! Тоже смеха ради?
– Марьюшка, не обижайся на меня, глупую! Господи, спаси и помилуй! Не всуе поминаю! Ты не представляешь, Маша, что во мне сейчас делается… Как можно в церкви на подобное благословлять-то, а?.. И что же, все – так?!. – шепнула сдавленно, совсем убито, но с надеждою на разрешение своих страхов всё же.
– Да полно, от этого не помирают! А даже и наоборот, бывает. Радость взаимная случается. Только об этом уж не спрашивай меня – того знать не знаю, а что видала-слыхала, то и передаю.
– Отчего же я-то дурочкой прожила, ничего не видала, не слыхала…
– Стерегли тебя хорошо, значит. Славная ты, а никакая не дурочка и не пропащая. Это меня вечно бес толкает нос совать, куда не следует… И сестёр всяких замуж повыходило с дюжину, кое-кто проговорился, от чего точно дети родятся. Только уж ты, Варя, смотри теперь меня не выдай! И мужу не дай боже хоть малостью показать, что кой-чего смыслишь! Да это ты и сама сознаёшь, правда же?
Молча посидели рядышком.
– Ну, что, полегчало?
Княжна Варвара с ответом не нашлась.
«Хвалилася калина своима лугами зелёныма, – пели под окнами, размеренно и звонко, – Никто меня, калину, отсюда не выморозит. Уййй!». С самого утра дом их был полон родни, а её терем – подруг, сестриц, молодых жён, детворы, тёток и бабок. Ещё вчера она слушала про эту калину, и ничто в ней не отзывалось, так пелось всем невестам всегда и всюду:
«Обозвался марозько – не хвалися, калина! Сам я тибе сам вымаражу из лугу зялёна. Хвалилася Манечка сваим родам вяликим – нихто мене не высватает из роду велико! Обозвался Ванечка – не хвалися, Манячка, сам я тибе сам высватаю из роду вялика! Уййй!». Вот так… Всякая калина по морозу сдаётся, сладкой делается из горькой…
А сейчас услыхалось, что прямо о ней, о княжне Сицкой, пелось, и кольнуло неприятно. Всё из-за подслушанного на матушкиной половине. Когда велела княгиня затворить у себя окна, и не хотела достушивать этого напева девишника. И с досадой жаловалась Анне Даниловне. Внизу, на дворе, поджидал дружка жениха, молодцевато подбоченясь и перешучивась нараспев с провожатыми поезда с приданным, которое вскоре повезут в дом жениха. С улицы заглядывали любопытные, коих на свадьбах всегда полно.
– «Хвалилася Варенька своим родом великим», и вот явился какой-то Федька, да и выморозил её из рода великого… Пускай другое поют!
– Ну, матушка моя, полно тебе, во всём ныне укоры и печали себе ищешь. Оно понятно – каково это, дитятко родимое, доченьку единственную от себя отпускать!.. Да свадебная песня и есть свадебная, испокон так поётся. Что в ней подоплёки искать?!
– Пусть бы с Желябужскими роднились, самая по ним телега! Пошто передумали! Да ясно, пошто. Желябужские теперь Басмановым не ровня, с князьями породниться куда почётнее. Князю Василию очи запорошило, видно, или каким лукавством Басмановы его сманили, не иначе…
