– Да мало ль, почему отказались, всяко бывает, сама знаешь, а покуда до рукобития не дошло – так вольны отказаться. По правде сказать, ходили толки, да о сватовстве не слыхать ничего там было. Анна Романовна, на-ка, выпей капель валериановых! Негоже, негоже так терзаться, нехорошо так, неладно… Ну, голубушка моя, Николай Романыч-то наш, тоже вон, на княжне женился, и что ж теперь… Дурно это разве? Не говоря уж об княгине Анастасии Дмитриевне. Нежели Василий Михалыч отказаться должен был, ну сама посуди, коли Бельские не против были дочь ему отдать?
– Да, сколько после тем нас, Захарьиных, попрекали, в чём и не виновны!
– Вот-вот, матушка моя, и сестрицу вспомяни, вот уж где попрёков было не счесть! И не только нам, Захарьиным. Самому государю ведь пеняли!
– То всё иное дело, иное! И не уговаривай меня! – в полном смятении княгиня опять прижала к лицу влажный от слёз платок. Но прибежали снизу – звать их отправлять переезд приданного. Гордо выпрямившись, княгиня Анна погодя вышла из покоя к лестнице, вслед за свахой, ключницей и нянькой.
Как только приданное увезли, княгиня с княжной уединились перед образами для особого совместного моления…Там же, без посторонних глаз, передала княгиня дочери ларец с драгоценным девичьим свадебным венцом, который ей самой достался от матери, а той, по преданию, от её матери, и что идёт этот дар в семье, будто бы, от самого Симеона Гордого, высоко ценившего службу их общего предка469.
Украдкой у себя в светлице, куда ей приносили отобедать, княжна Варвара переговорила с подругами.
– Желябужские – кто таковы?
– А зачем они тебе?
– Из дворян, вроде… Старых, ярославских, сами из поляков.
– Да ничего, так… – она сидела, сложив на коленях руки и не поднимая глаз, как положено, как привыкла уже в последние до свадьбы дни. – У них дочь есть, сказывают?
– Была, имя такое, памятное, а сразу не скажешь… Соломонида!..
– Наружностью какова? Годов сколько?
– Не знаю, не видали никогда…
– Варь, да на что она тебе?..
– Тише…
Далее разговор продолжать было нельзя – за порогом приближалась протяжная, с надрывом плача, песнь. С медленными поклонами начали входить сваха с двоюродными сестрицами, и за ними – песельницы и плакальщицы. На большом серебряном подносе внесли ворох лент цветных, гребни костяные, косники с крохотными бубенцами в них, и один – любимый её, что сама вышивала жемчугом и бирюзой. Подручницы470 подняли княжну с постели, где они только что шептались рядком, усадили посреди светлицы, на малое креслице с шёлковой подушечкой. Стали расплетать и расчёсывать долгую косу, и было занятие это и впрямь долгим, под стать бесконечному, вынимающему душу причету, заполнявшему всё вокруг неё.
Ей нужно было молча печалиться. Последний полный день красоваться в девичьем венце. Последний раз быть при девичьей косе. Обряженная в рубаху с плакальными рукавами, чтобы при причитаниях ими слёзы промокать и взмахивать, точно лебедице, в силки попавшей. Нужно было плакать, а она не могла. Целую вечность мерно, осторожно, тщательно бродили гребешки в умелых руках, и понемногу свивались все косоплёточки с золотистыми русыми прядями, занавесившими её от затылка до самого шелкового ковра.
– Лей-полей, Дунай-река, Дунай-река, во круты берега! Побереги, родной батюшко, ты свою Варвару-душу! Сегодня у Варвары-души да девичь вечер, завтра у Васильевны поведенный день: поведут Варвару-душу ко суду Божью, ко суду Божью, ко злату венцу. Страшно стоять, страшно стоять у суда Божья! От суда, от суда Божия – к чужому батюшку, ко чужому батюшку, ко неродному. У суда Божья голова болит, под златым венцом ноги ломятся!
«Страшно стоять у суда Божия! Ойй… От суда Божия – к чужому… неродному!»
– Ойй… – вырвалось со всхлипом, она покачнулась, и так, качаясь, повторять стала нагрянувшие, затопившие с головой слова, что пропевались раз за разом, с долгими протяжными стонами-выкликами. «Меня батюшка жалует не великою радостью – удалым добрым молодцем. Меня матушка жалует не великою радостью – меня кикой-то белою…».
И камнем легло на грудь, дышать стало больно, глотать горько. Канет октябрь, листопадник-грязник, начнутся супрядки, засидки471 вечерами, катанья праздниками, а там – и Рождество со Святками, со всеми гостями-гостинцами, гаданьями, гуляньями… Всем подруженькам станет нипочём пора тёмная, неуютная, студёная, тоскливая… – в теремах своих веселиться станут, за рукоделием сказками да пением развлекаться. А она – не здесь уже, не с ними будет, неведомо где и как… И что делать там станет и как жить-переживать, одна совсем… Среди чужих людей…
– Ойй…
«Уж как девичья красота за сто верст она слышна,
Уж как кика-то белая со печи не видна и за порог не слышна!»..
И одна за одной, преисполнив край сердца, закапали слёзы на помертвело сложенные руки, прожигая тонкие рукава.
