У ног её сидели, горевать не мешали, подружки. Сами едва не плакали, иногда только погладят Варину коленку, чтоб не было ей совсем уж одиноко. А песельницы-плакальщицы, забывшись, заливались неизбывным прощанием, такою в голос тоскою смертной, с какой только на тот свет провожают. Бабы сидели вокруг молча, отрешённо-участливо, своё передумывали, а старухи, у коих всё в прошлом теперь, глядели в себя, с пугающей твёрдой мудростью всезнания, и время от времени – на невесту, и тут начинали жалеть её и тоже плакать, беззвучно и оттого страшно.
Внесли КрАсоту472 – небольшую ёлочку, свежий запах смолы и хвои добавился к медленно курящейся в чашечках-кадильницах траве-душице. Ёлочку вставляли в крестовину, водружали на стол, крытый белыми скатертями. И все угощались некрепким мёдом, и ели постный хворост. Поднесли и безучастной в своём оцепенении княжне. Уговорили откушать и испить. Совсем утратив понятие о ходе часов, она и есть не хотела, но проглотила немного через силу, принимая из рук подруг.
Мало-помалу песни, почти смолкшие, пока это делалось, возобновились. Анна Даниловна шепнула Наталье, что скоро пора невесту в баню вести. Певунья завела зачин прощанья с КрАсотой, девушки встали. Нянька привязала на макушку ёлочки кудель шерсти, и кивнула им, чтоб начинали.
– Поля ли мои, поля чистые,
Лужки мои зелёные,
Травушки шёлковые,
Цветки мои лазоревые! – зазвенели ладные проникновенные молодые голоса.
Княжна передохнула судорожно, подчиняясь ходу неизбежного. Слёзы лились уже сами собой, никто её не останавливал. И даже двоюродные сестрицы, что дурами ей всегда казались, теперь виделись такими своими, понятными, и даже милыми, что и с ними расставаться стало жаль.
– Любила я по вам гулять,
Я по вам гулять, красоватися,
Своей путевою косой выхвалятися;
Уж одна была у меня коса
Да две волюшки…
Да две волюшки, обе вольные;
Хоть две у меня будет косы,
Да одна волюшка,
Одна волюшка, и та невольная.
Расплетала сваха, выбирала из перевитых локонов все ленты и косники, подвески и шнуры бархатные, девушки брали и вешали на ёлочку, и так долго опять, что княжна забылась, и это общее сочувствие вокруг неё плыло и омывало качающейся слёзной пеленой без конца и края. Пусть бы так и пробыть, простынуть в небывалости этой, а дальше… – ничего. Ничего не надо больше, страшно ведь дальше. Не различить, что там…
Но и это завершилось. Нарядно сплошь украшенная ярким убранством, доживала ёлочка тут свой последний день. Наперебой подходили подружки и обнимали княжну, благодаря за последнюю её жертву прежнему бытию, им на удачу. Завтра вынесут ёлочку наряженную в горницу на чёрный стол, всем на погляд. А после девицы-подруженьки разберут себе дары невестины, спрячут, или носить будут в косах. А кудель нянька в печи сожжёт. А вот косник любимый дочерний, что надевала всегда, сваха поднесёт с поклоном отцу-матери. Примите, дескать, крАсоту дитя вашего. Путь то – невозвратный ведь…
–– Погляди, моя родимая,
На мою-то на русу косу,
Что на девичью на красоту,
Что недолго, моя матушка,
При косе мне красоватися,
Мне при русой красоватися:
Наутро, моя матушка,
Ко злату венцу ехати,
Под златым венцом стояти!..
Анна Даниловна молвила внятно на всю светлицу: «Изволь, Невестушка, до мыленки идти, девьи гульбы смывати!». Опять под руки помогали ей подняться. Разоблачали от праздничного одеяния, оставили в нательной рубахе одной. Запахнули в шубу, мягкие чувяки на ножки надели, а на голову склонённую, поверх ниспадающих распущенных волос набросили огромный белый плат, у подбородка закрепили жемчужной пряжечкой, а на него – шапочку кунью… Рукавицы не забыли, всю упрятали. Вниз повели, в горницу. А там ждали князь с княгинею. Благословить дитя образом Богородицы и проводить к омовению, последнему во целомудрии.
Братья, сестрицы, подружки и теремные девки, набравши пива и пирогов с хворостом, с плакушей, сопроводили её до самых банных сеней, оставив там заботам свахи и няньки, а сами остались снаружи, и веселились, но сдержанно.
И каждый шаг плакуша разрывала душу, и едва не падала княжна в бессилии, исстрадавшись жалостью к себе невыносимой, под эти слёзные надрывные всклики, ноги не держали совсем. Её заботливо надёжно поддерживали. Думать она почти не думала, только слабо дивилась, как точно, даже грубо, гневно, горестно кто-то выплеснул в исконной песне-плаче всё то, чем исполнена она сейчас… Если бы силы остались, она бы сама так же голосила и кричала-причитала это заклятие, исходя невыразимым своим потрясением, которого сегодня утром в себе ещё и не чаяла. И всё боялась, что заплакать не получается, а надо, обычай велит. А теперь точно запруду прорвало, хлынуло, заливает с головою… Она даже почти забыла, что после этой бани, завтра, ничего не кончится, а наоборот – только начнётся, что в завтра, там, будет её жених, много всего будет, и радость тоже – все ведь и сейчас радуются, вон, пьют, шутят, смеются, там, на тёмном дворе.
–– Уж тебе бы, бане-паруше, по бревну бы раскатитися, по кирпичику развали-и-тися!
