«Свою правой берут, а чужую – левой». Свою… Не сдержавшись, он посмотрел на неё, и трепет ресниц уловил, и робость покорную, но не пугливую, маленькой ручки, и тихонько пожал её, мягко, но ощутимо, смело. Почуял доверительное согласие, и как быстро теплеет, словно оттаивает, её рука. Красота княжны показалась ему неземною, бестелесной, прозрачной, заоблачной… Вот нас двое. И вот мы вместе. Едины. Одно. Странно-то как!
– Восприими венцы их во царствие Твое!
Внимали они псалму и хору, и слов не различали, объятые звучанием в себе.
«Господи, Боже наш! Славою и честью венчай их!»
Выплыла чаша общения причастного. Небольшая, прозрачного стекла, на две трети полная красного вина. Но Федьке она огромной показалась, такою, что только за две рукояти держать можно, и тяжёлой. Медленное несение её меж золота убранства храма, из ризницы к ним, делало чашу неподъёмной, и густой голос протоиерея, возвещающий: «Преждеосвящённая Святая святым!»
– Чашу Спасения восприиму!
Давненько его не поили из рук… И чаш не подносили. Всё больше сам…
Поил священник после него невесту, придержав её венец, умело поднеся край чаши к её губами и точно так наклоняя, чтобы было три маленьких глотка, и не пролить ничего.
– Чашу Спасения восприиму!
В третий раз ему пришлось допивать всё оставшееся. И теперь Киприан придержал его венец. А сам он коснулся чаши, принимая. Вот далее полагалось по чину «как бы невзначай» уронить, и наступить, чтобы разбилась. Чаша красиво упала, с лёгким стуком прокатилась с венчального рушника по полу. Вздохнув, примерившись, он точно опустил каблук сапога, и хрупкое стекло треснуло. Прощание с прежним свершилось.
Довольный гомон, шум радости людской заслонил звон осколков, сметаемых служкой с ковра.
– Слава Тебе, Христе Боже, апостолов похвале, мучеников радование, ихже проповедь, Троица Единосущная! – провозгласил протоиерей. На руках матери запищал младенец, и она отошла к оконцу, укачивая его. Детишки постарше, утомившись громким пением и возбудясь зрелищем, принялись перебегать вкруг своих родных, мамки ловили их за ручонки, возвращая к послушанию.
– Сейчас поведут! – шепнул Охлябинин Колодке. Здесь же, в окружении близких, обретался Петька, один среди взрослых, слегка завидуя братьям-Сицким, имевшим возможность перекинуться словом в толпе своих. Они переглядывались. Как раз Иван Сицкий говорил другу Фёдору на ухо: «А если, скажем, зачешется где, или по нужде приспичит, а стоять же надо, не шелохнуться, целый век! И свечи держать!» – «И не говори! Мне так нипочём не выстоять… В деревяшку обратившись, разве!». Нестрогий подзатыльник Никиты Романыча прервал их обсуждение. Верно, очень бы он изумился, узнав, что призвал сейчас к приличию во храме будущего митрополита всея Руси485.
Феофан с крестом и кадилом приблизился, свешники вышли и выстроились, изготовились, а Мефодий проговаривал молодым, напоминая, с какими думами должны прошествовать трижды, ведомые им, в обход аналоя, вкруг Евангелия. То, что начинается здесь для них хождением об руку, знаменует пусть всё их супружество, которое есть общий крест, возложенный на них сегодня. И так же, тяготы друг друга неся без ропота, были бы они благодати и радости этого дня исполнены во все дни свои…
Воспели «Исайя, ликуй».
Круги эти, что медленными шагами проходили они, точно дети, ведомые за руки, почему-то более всего хотелось помнились после. Может быть, из-за тех хороших слов, которые среди выспренних прославлений Всевышнего и всех святых, повелений Писания, не всегда различимых, порой почти угрожающих предупреждений о любом отступничестве (бесспорно, справедливых!), оказались обращены прямо в сердце. Так всегда бывает – обилие происходящего не оседает в памяти поминутно, а меркнет, неразличимо высится в прошлом, но сердце живыми хранит отдельные его самородки и самоцветы… Вот и пройдены они, бесконечные, и последние мгновения пребывают венцы на их головах.
– «Возвеличися, женише, якоже Авраам, и благословися якоже Исаак, и умножися якоже Иаков, ходяй в мире и делаяй в правде заповеди Божия… И ты, невесто, возвеличися якоже Сарра, и возвеселися якоже Ревекка, и умножися якоже Рахиль, веселящися о своем муже…»
– Аминь! Аминь! – воскликнул детский голосок.
В присутствующих свидетелях венчания возникло умиление, расслабление и оживление, краткое время для отделения наивысшего торжества от дальнейшего, завершительного, чествования новобрачных.
– Об чём это? Сколь раз слушаю, а не разумею толком. «Рахиль»… Авраама с Саррой знаю, вроде… Что детей у них сто лет не было, зато опосля приплоду не счесть привалило. Про Иордан часто слышу, и славу Израилеву… Что нам до иорданов тока? Где он, бог весть… А где мы.
– Да ты Писание не читал, никак? Стыдно, Иван Петрович! – отвечал Колодка, смехом, конечно, и тоже полушёпотом.
– Слыхать слыхал, а читать… – поп читает, мне на что. «Отче наш» знаю, и будет!
– Однако солидно, и лепо…
– Лепо! Хорошо стоят рядком… Глаз не отвесть! Точно ангелы… Так, Иван Дмитрич, дело к отпусту486 идёт – пора дружку к сватам слать! Я мигом!
