Она медлила, в светлом недоумении. Но так он смотрел и так говорил, что руки её сами поднялись и наощупь, несмело пока, стали выбирать искусно скрытые закрепки и свахины расплётки…
– Дай, помогу! Ишь, как тут хитро… понакручено! Нам с тобой вдвоём до утра, пожалуй, занятия! – он тихо засмеялся, перестав мучиться и сочинять, как быть. Ведь всё-всё в той песне сказано, а он, глупый, не сразу догадался. А народ мудрее, выходит, и давным-давно уже придумано то, что надо знать и исполнять. Как просты ответы той молодой жены, как честны и прямы, как и желание её стать родною мужу своему. «Леву ножку разобула – Васильичем назвала… Подпоясочку сняла – милым дружком назвала!» – вот так и надо…
– Туго так… – пожаловалась она, точно извиняясь за капризы, и слабо улыбнулась. – Натянуло за день-то… Ломит, с непривычки, – и видно было по всему, что и сама она рада его затее. И тому, что так запросто заговорил.
Они тихо улыбались, полушёпотом усердствуя в распутывании и освобождении всей роскоши, постепенно, а между делом Федьку подхватило самозабвение, и нутро подрагивало. Невероятное упоительное количество волос спадало по её узкой спине, видимой под тонкой рубашкой. Расстилалось ниже, укрывало ворохом белизну постели. Он забывал дышать, но не говорить…
– Я же как увидел тебя, тогда, на обручении, так и не опомнюсь никак. Нет, не от косы твоей сказочной только… Но вот сегодня, во всё время, с утра самого, одержим сделался – и дожил до благословенного часа… Диво какое! Чудо это… Дозволь, я причешу, я умею… Возможно ль такое наяву?
– Вот и мне кажется, не сплю ли я… Не грезится ли всё это. Будто вечность прошла с утра… Не я, не со мною творится… И где мы, что с нами? Я писала когда ему, суженному Феде-то, тебе, то есть – думала всё, думала… А оно вот как, и я уж не знаю, что и сказать…
– Что на ум идёт, то и говори… Мы одни теперь, ничего таить не станем друг от друга, так ведь?..
Его ладони гладили и гладили освобождённые, волнистые от плетения бесконечные локоны, и так это невиданно было, и волшебно, и легко, что голову её закружило мягко и настойчиво, она приклонилась в его сторону, убаюканная сладкими речами, ласками рук его и голоса, уже любимого, знакомого. Пуховая подушка оказалась под щекой, веки сами сомкнулись, и прочие звуки и мысли побледнели, кроме тепла, горячего, незнакомого, обнимающего всю её, и шелеста голоса где-то возле уха, у виска, у самой души.
Федька не спал. Обнимал её, вдыхал запах волос, зарываясь в их шелковистом потоке всем ликом, тоже отрешаясь, но задремать что-то мешало, что-то непреклонное, будоражащее все его чувства. И это не было вожделением к молодой жене, к девице, с которой он лежит в обнимку под одним покрывалом… Хоть должно было бы быть. Наверное. Но он прислушивался к мерному дыханию княжны, ужасаясь своей беспомощной мягкости. И пронзило его – от подушек ли, из-под перины ли явственно веяло душистым травным сухим настоем, в коем были любимые Иоанном чабер, и донник, и шалфей… Так же почти, только гуще, из-за стойкого ладанного духа, пахло в Иоанновой спальне, от большого валика алого шёлка в изголовье, наполненного травами. Он тихо застонал, всего до боли скрутило ощутимым его присутствием, здесь, сейчас же, в этом подклете. Перетряхнуло сметающим воспоминанием. И властным вожделеющим взором Иоанна. Быстро зажавши рукой себя сквозь рубаху, негаданно-нечаянно остро излился, до тумана в очах.
– Маша… Ты тут?.. Ой!.. Не ты…
Она очнулась от близкого стона, моргала рассеянно, собираясь с мыслями, постепенно осознавая себя – и настоящее. За дверью послышался свахин говор, с вновь усилившимся пением. И стук, и громкий вопрос дружки к жениху. Он промолчал. И Захар отошёл, видимо, поясняя свахе, что не время ещё молодых «будить». Тут же со двора в стену ударил пустой горшок и раскололся. Топот копыт, свист рассекающей воздух сабли, обережный крик Чёботова, отгоняющий множественные пьяные голоса. Молодых проверяли, и себя подзадоривали, уставши ожидать.
Княжна вопросительно смотрела на него, севши в нагретой постели, в совершенном замешательстве.
– Послушай, лапонька моя, ласочка, Варенька, послушай, – он поглаживал её плечи, жарко убедительно-просительно внушая спасительную и верную, как ему представилось, мысль. – Всё-всё вижу, знаю, жалею тебя, потому торопить не стану, не подумай, что нет у меня сердца!
– Об чём ты, Фёдор Алексеич…
– Федей меня зови, прошу душевно, как в письмах было, помнишь ведь? Федя я для тебя…
– Помню, – она кивнула оторопело, всё ещё не понимая, о чём он так молит. Тут, наверное, впервые стало доходить до неё, что это ему, который – муж теперь, столько пыла и мечтаний смелых и дивных отдано было в скупых словах на бумаге… – Что там? Что они кричат? Это нам?
– Нам. Нас зовут. Послушай же, жена моя, ты ничего не страшись, ты со мною, не одна, и я за нас обоих могу ответить… Давай, коли хочешь, сейчас их впустим, как если бы меж нами всё случилось благополучно, слышишь? А после, завтра, как пожелается нам, познаемся поближе…
