– Как? Н-не понимаю… Я заснула, да? Я долго спала? А они думают, что мы… А ты, что же, обмануть всех хочешь? Это как же?!.
– Да так, запросто! Мне это предоставь, устрою сам, никто ничего не узнает! Ни одна сваха не усомнится! Подумаешь, какая премудрость – рубахи попачкать малость чем следует…
– Не узнает? Я, Фёдор Алексеич… Рубахи-рубахами, а я… Я так обмануть всех не смогу!!! Как же я к ним выйду, как покажусь на глаза-то?! – она измеряла его всего ошалелым взглядом, и даже отодвинулась немного.
– Да кто ж узнает, если ты смолчишь?! Да на всё отвечать станешь, мол, было кое-что, а расспрашивать никто не станет, не посмеет, а посмеет – так ты объясняться не обязана никому, хоть бы и матери родной! «То есть тайна великая» – помнишь ли, что во храме сказывалось? Что между мужем и женою есть, то только им да Богу ведомо…
Она безмолвствовала. И тут второй горшок бахнул и разлетелся, и новый вихорь буйства пронёсся за стенами. Её подбородок задрожал, черты исполнились глубокой обиды и горечи, и слёзы навернулись. Федька испугался, хотел обнять, сказать что-то, но не успел. Потоком слёз горючих и неистовой речью разразилась та туча вдруг.
– Так я и знала!!! И матушка вот твердила, что не порядком, не так всё идёт!!! Не как следует! Теперь и сама вижу-у! – она закрыла лицо руками, рыдая.
– Да что не так-то, Варенька?.. Где же не порядком?
– А то! То! – она оторвала ладони от мокрого лица, крича ему в отчаянии. – С начала самого!!! Я всё слыхала! И матушка слегла, и отдать меня не хотела! А после… Эти жуткие выходки друзей-приятелей твоих, козлиное это скакание всё, точно нечисть бесится, а не люди тут женятся!!!
– Варя, так это ж обычаем, от веку, что ж поделать!.. Щас старичьё напьётся – и того пуще будет!
– Не хочу ничего этого!!! – она уши зажала, крича и плача.
– Так… не для нас свадьба, для семейств да гостей, а мы – так, наше дело невеликое… Не я и не ты устроители тут!
– Да, пускай и невеликое, ага! Да и того не выходит! Вон на что ты, муж мой, кого я слушаться должна и почитать, меня подбиваешь, а за что?! А если б не напоил меня, не накормил (мне Анна Даниловна, да и нянюшка, сказывали, нельзя ничего кушать, пока… Пока не свершится всё!), меня б так не разморило! А ты теперь велишь идти к гостям и радостною быть!
– Тише, тише, что ты, лапушка, золотко моё, горлинка моя светлая, не сейчас, завтра, завтра же…– тут припомнил он все на свете ласковые прозвища, что знал, но она не хотела утешаться…
– Как мне радостною быть за красным-то столом, пусть и завтра, как себе поздравления принимать, что во женах я, когда – нет вовсе! Нежели столь лживою ты меня почитаешь, что смогу этак лицедействовать?!
– Ладонька, услышат невзначай…
– Да не услышат! Вон как орут, сейчас убивай нас тут – не почешутся… – она отбрасывала с раскрасневшегося лица прилипающие растрёпанные волосы, со всхлипами переводя дыхание, – только гадости всякие вопить горазды!!!
– Да милая, что ж такое…
– А что такое? Вот и я не знаю… «Милая» вот говоришь! Мне впору недоумевать, чем я мужу противна так сделалась, не милая вовсе оказалась, что брезгует он мною! Как не смогу прикинуться-то, что люди скажут, о чём подумают, знаешь?
– Что разобидел я тебя – вот что подумают! А чем обидел-то?! Только жалостью, да состраданием своим, что поберёг тебя, вздохнуть да опомниться дал?! Да к себе попривыкнуть малость? Что по-человечьи с тобой обошёлся? – он тоже вскричал, чтобы она лучше поняла, и мягко старался руки её от лица отвести, в глаза глянуть и как-то успокоить несчастье такое.
Тут громко постучали в дверь, голос Захара вопросительно что-то крикнул.
– Не пускать никого!!! Захар, не пускать!!! Вон всех гони!!!– гаркнул Федька так, что она мгновенно смолкла и даже перестала плакать, распахнув на него глаза. «И сваху?» – послышалось снаружи. – И сваху!! – и обернулся к ней, гася бурное дыхание.
– Чем, ответь, обидел так? Думаешь, не понимаю, не знаю, каково тебе… Впору бы вовсе не размышлять мне, а, точно басурману, наложницею потешиться да девичество её смять, не глядючи? Нешто таков я лучше был бы?! А, Варенька? И пошто теперь Анну Даниловну поминаешь? Не она, не нянька тебе теперь указ, а я, или не слыхала ни отца своего, ни свёкра, ни священника? Добро бы на непотребное дело тебя сманивал…
– Нет, нет, не про то я… А про то, что… – она отёрла лицо рукавом, шмыгнула носиком, и снова расплакалась, уже тихо и безгневно, бессильно, как дитя, умаявшееся всеми терзаниями, и соскочила с высокой постели. – И…и мне по нужде надо.
Федька молча указал, куда идти. Она кивнула и упорхнула в тёмный угол, за занавеску.
Там какое-то время слышался шорох, плеск умывания. Она вернулась посвежевшей и почти успокоенной. Федька отважился осторожно обнять её, всю завешенную волосами чуть ли не до пят, погладил по голове, по зарозовевшей щеке.
– Пальцы у меня жёсткие такие, шершавые, да?
– Нет… Вовсе нет…
– Давай мы больше не печалиться, ладно, лапонька моя? Обожди минутку, я быстро.
Дела житейские требовали и от него бренной дани.
