Также освежившись, омыв руки, как и следы на грешном теле под рубахой, что потребовало изрядного старания, и захватив им ковшик простого мятного росного настоя, он вернулся. Сел снова рядом. Выпили молча, передавая друг другу.
– Ты, может, подумаешь, что жена твоя вздорница, заполошная, дурно наученная…Такое развела тут, совестно сейчас самой!
– Что ты, нет… Я виновен – не подумавши, такое вывезти…
– Нет-нет, Федя… Ты и впрямь пожалел меня душой, а я вот сдержаться не сумела. От вина да мёда совсем головы лишилась, видно. Ты прости меня, ладно?
– И ты прости. Я таких, как ты, не знавал. А ты…– ты вон какая!
– Какая?
Он только улыбался, разглядывая её черты близко-близко.
– А зачем, скажи, сапоги снял?.. Опять не по порядку получилось.
– Так Сеньки рядом не было! – отшучивался он вполголоса. – Нешто тебе так меня разуть мечталось? А я-то мыслил к княжне моей подольститься… Прогадал, выходит? Так это устроить можно, хоть каждый раз, как домой возвращаться стану! Или деньгу найти хотела?
– Судьбу свою узнать… – смиренно отвечала она, и Федьке почудилось лукавство за её голосом и ресницами. – Вдруг строжить станешь, за траты корить… В чёрном теле держать!
Он рассмеялся. Встал, нашёл сапоги и, высоко подняв, перевернул голенищами вниз и тряхнул. Из обоих выпало по золотому, с мягким стуком утонули в медвежьем меху.
Тут и она прыснула, сперва тихонько, а после звонко и с облегчением смеясь. Хороший смех, приятный, подумалось Федьке. И на душе оттаяло.
– Ну, в чёрном теле, да? Сквалыга – муж твой?
– И опять же… слукавил ты… Что ж дальше-то будет?!
– Не по правилам?
– Нет… Не знаю… Но пусть так… Только одно знаю – отсюда никуда не выйду, покуда не будет по закону всё.
И так сказавши, забралась с ногами в обширную постель, улеглась там, и подтянула на себя пуховое одеяла. И решительно глаза закрыла.
Ну и всё, сказал он себе, и не рассуждал более ни о чём, и не говорил, и ей тоже раздумывать не дал, заполонив ей весь свет собой.
Сперва она казалась прохладной, недвижной, ошеломлённой своеволием рук его, забравшихся под тонкую рубаху и обегающих всю её там без предуведомления. Она и вправду не могла шевельнуться – невиданные прежде ласки смелостью, много превосходящей мысленные блуждания её, восхитили и ужаснули. От него веяло огнём, жаром неудержимым, и плотным шёлком, и влагой телесной, и запахом, изумляющим дерзостью сладости своей… К слову сказать, Федька и сам сейчас познавал, точно слепой, плоть княжны, оказавшейся вполне земной. Поднеся к ноздрям пальцы, вдыхал, и впадал в полное отрешение. То есть нет, это было и так – и не так, как прежде. Когда его, ещё ничего толком не понимающего, брала, вела и уносила прочь от разума лёгкая задорная воля девицы, вовсю предающейся наивной радости любострастия. А теперь его взяла, повела и унесла прочь от разума почти безответно трепещущая неопытность, желающая его, однако, властно и непреклонно… Впрочем, нет, не безответно: в минуту общей боли её руки поднялись и с неожиданной силой вцепились ему в плечи, то ли привлекая, то ли отталкивая. Она начала дышать ему в лад, также свободно задыхаясь, высвобождая рывками тихие, быстрые стенанья.
Полежав малость после, отдышавшись, приподнялся, от тяжести своей её освобождая. Осторожно как мог оправил её рубашку, мятую и мокрую, больше от его стараний, конечно. Погодя чуть, мягко в губы поцеловал. Не стала уклоняться и утираться… А оно и солоно (с морды-то вон чуть не капает, этак разогнался, до потёмок в очах ведь), и ново – такие поцелуи-то. Добрый знак. Не брезгует… Промокнул рукавом чело.
– Ну что, Варвара Васильевна, княжна моя, теперь по правилу?
Шепнул тихо и нежно. Улёгся рядом.
Она всё лежала, не шелохнувшись, чего-то ещё опасаясь, как видно. Солоноватый упругий вкус его губ слизнув мимолётно, и глубоко неслышно переведя дух. И что было ответить ему? Правильно ли теперь… Если Маша правду рассказала, то очень даже… И тут оцепенение сбежало с неё, сердце снова заколотилось бешено, и к мужу обернувшись, завидуя блаженному спокойствию его после всего, молвила:
– Мне ли судить о том, свет мой, Фёдор Алексеевич… Глупа я была! Испугалась, дурочка болтливая… А ты… принеси мне, прошу тебя, испить водицы… Головушка кругом всё…
Точно гора с плеч свалилась! С радостью кинулся он исполнять просьбу.
– А не желаешь ли мёду лучше, краса моя?
– И мёду можно, коли с тобой вдвоём! – сама дивясь елейности голоса своего, княжна быстро откинула одеяло, тронула себя под рубахой и глянула после на руку… И в груди её загрохотало совершенным счастьем. И хоть мало приятности ощущала она в теле, в себе, а даже саднило изнутри до смущения, что-то подсказывало ей, что так и должно быть. Да и матушкины иносказательные наставления вполне понятны сделались. Быстро запахнувшись опять, пальцы клейкие и пахучие от крови немногой, с горько-сладкой вязкой влагой перемешанной, о рубаху и отёрла.
В постели сидя, испили оба.
