И вот лежит она с ним, его рукою обнимаема, и он говорит с ней, так тихонько, обыкновенно, как будто всегда они вот так бывали, давно уж знаются. И высказала она, что внутри копилось: что в церкви, как шло венчание, на неё снизошёл небывалый какой-то свет, так всё красиво и величественно там происходило, что выходить наружу оттуда сил не было… Что если б могла, если б к месту было ей тогда хоть что-то сказать, то, верно, упрашивать стала бы его повременить и ещё побыть там… В воздухе неземном. Выслушивая эти признания, Федька даже приподнялся немного, присматриваясь к ней, как бы видя впервые. Она тут же начала было сожалеть, что не про то, да и много слишком наперво наговорила ему, ещё подумает, что болтушка, да обидится за своих, что тут свадьбу устроили, а она кобенится, неблагодарная… Собралась с духом оправдаться как-нибудь, но он сам заговорил, и тоже – о храме, и о благодати для них двоих сегодня тамошней. И о венчальных колоколах. Задумчиво и небывало.
– Будто всю жизнь мою прозвонили надо мною, и страшно так! До последнего будто издыхания моего провозглашение, и дальше даже! Всё пронеслось, что было, чего не было, и не случится, может, но дрожью продрало по спине и душе… Как гробовым вековым Словом. Ой, ты не слушай меня! Нашёл, тоже, время гроб-то поминать, да? Но это я так, Варенька… Я не про страшное вовсе, напротив, такое, знаешь, дивное…
Внезапно она приникла к нему, ладонями провела по лицу его и покрыла быстрыми порывистыми поцелуями. И захолонуло в ней сердце. Хочу любить тебя, любоваться тобою, слушать речи твои неведомые, не могу теперь без тебя и не буду! Мой ты, мой, муж мой, прекраснее кого нет на свете, и никто боле мне не мил и не нужен! И никогда не признаюсь тебе, отчего бросило меня в отчаяние и слёзы – от смятения перед прелестью твоей безупречной, от страха перед тобою ничтожной показаться, безразличною тебе, и как бы жить тогда… Когда прежде не было разу единого во всю её жизнь, чтоб себя не ставила выше прочих красою, повадкой, а то и разумением, и над любым втайне царевной была, видала же, как смотрят на неё, а с тобой вдруг оробела и смешалась… Да только напрасно так переживала! Нежность в тебе показалась настоящая, и не одна только нежность ко мне, а значит…
– Варенька… Лапушка, что ж ты делаешь… В полымя кидаешь! А я ведь обещал поберечь тебя покуда…
– Кому, кому обещал?..
– Ну как – кому… И Анне Романовне, и няньке твоей… И сейчас вот, как в мыльню вышел – Анна Даниловна то же просила… Нешто я не понимаю, в самом деле! Варя, ты только не бойся ничего, и матушку не бойся, слышишь, она сроду никого напрасно не обидела, и ты довериться можешь ей во всём, она добрая, она всё-всё понимает и знает…
Улыбаясь затаённым необъятным пока что восторгом своего счастья, она думала до утра глаз не сомкнуть, его голос слушая, его грудь атласную гладя, восхищённая им и собою, новым всем… Да не заметила, как вошёл брат смерти и сын ночи, и обнял обоих. И убаюкал.
«Подпояску на крючок, сама к ему под бочек,
подкачуся, подвалюся,
никого я не боюся!»
У Сицких, само собой, никто не думал ложиться, покуда не прибудет гонец с вестями о главном. Княжна Марья и невестины подружки отправлены были из дома жениха, как только молодых проводили почивать, но и они, конечно, не разъезжались по домам, а заседали в опустевшей светлице княжны Варвары, изнывая нетерпением, любопытством, а пуще – желанием скорее оказаться снова на празднике в доме Басмановых, среди большого числа знакомых и незнакомых молодых лиц… К ним то и дело заходила княгиня, маявшаяся переживаниями о дочери. С нею постоянно были боярыни-родственницы и Наталья, для непрестанного увещевания в непременном благополучии и Божием заступлении всему делу. Князь же, как радушный хозяин и глава семьи, находился внизу среди гостей, которые развлекались сами и не о чём не волновались, особенно о хмельном, коего было в избытке. И здесь уже становилось шумно, гулливо-весело, но не так пока что, как у Басмановых.
И вот, наконец, уже во тьме кромешной, примчались изрядно подгулявшие раззадоренные поддружья-Плещеевы, и люди воеводы с ними. Княгиня, девушки, вся занятая в кухне и большой палате дворня, гости – словом, всё подворье Сицких столпилось внизу их встречать.
Поклонясь образам и хозяевам, Андрей Иванович за всю сторону жениха отчитался, что брак совершён, и наутро здесь быть жениху (то бишь, мужу молодому уже) с отцом его и всеми поезжанами, которым надлежит затем к государю и государыне явиться, совместно с князем Сицким и его ближними родичами. Их же всех приглашают в дом тестя и зятя за княжий стол, как поутру соберутся.
Молодцам налили пива и усадили за стол, они угощались, но пробыли недолго. На ночь восвояси отбыли праздновать.
– Вася, Федя! Иван! Точно взбесились… Василий Андреич, мочи нет моей, валюсь с ног, – княгиня, только что проводивши посланников и отблагодарив Богородицу за вести, тяжело опиралась о руку мужа в сенях. – Пойду я лягу. Сейчас дух вылетит, ноги не держат. Ване с Федей тоже пора, меня как не слышат!
