Её, закутанную в шубу и шаль, увели в терем, наверх, в светлицу небольшую, где всё было готово для житья ей: постель из приданного чистейшая, убранство праздничное красно-золотое, образ Богородицы перенесен, лавки застланы уютно, свечи в поставцах, подарки родни её прощальные разложены на кружевах на стольце и навесных полочках, и принадлежности для обихода всяческие. И тот ларец с первыми его подношениями тоже. И лучина перед самым светлым окном… Там же нашла она поднос с питьём. Она закрыла глаза, представив свою девичью светёлку, что было не трудно, находя всюду привычные вещицы, безделушки, сердцу милые, и убранство постельное, и рушники те самые, что долгими днями и вечерами делались ей в приданое. Уже совсем скоро узнает она, каково покажется ему та рубаха, над которой столько трудилась. Ей хотелось сейчас же спросить его, много-много о чём спросить бы… И так хорошо щемило сердце всем сразу. Снизу доносились звуки вновь пробудившегося для свадебного празднества дома… Она обернулась к Богородице в горячей благодарности за себя, и в первой настоящей молитве за него. «Мужа моего Фёдора защити от невзгоды всякой, и во всякий час спаси и сохрани, Пресвятая заступница!». И ко мне скорее вороти, робко дополнила мысленно.
– Боярыня! Варвара Васильевна!
– Таня? – она обернулась на близкий голос из-за двери, из сеней терема.
– Боярыня Арина Ивановна прислала откушать тебе, и узнать, не надо ли чего… Мы с Нюшей тут.
– Зайди, Танюша! – быстро отерев лёгкие слезинки, пригасив улыбку, она отошла от образов, пересела к окошку и приняла царственно-милостивый вид.
Москва.
15 октября 1566 года.
– Как поедем, Алексей Данилыч?
– Да как всегда, а как ещё, Василий Андреич…
– Я к тому, что через Спасские сподручнее…
– А, верно, запамятовал, сват! Федя, Захар! Напрямки выворачиваем, к Ивановской, и ко Спасскому крестецу490! Устарел совсем.
– Не клепли на себя, батюшка свет, не ты один! – откликнулась, высунувшись из трясущегося по настилу возка, возле которого они степенно ехали верхами, Настасья Фёдоровна, и тут же, завидя сутолоку Китай-городскую, охая и за голову хватаясь, снова убралась и откинулась на подушках рядом с Анной Даниловной. – Не мудрено после вчерашнего запамятовать всё на свете! Чур боле меня во свахи не звать!
– И то! Не доставало только окочуриться посреди княжия стола, то-то молодым подарочек! – обе рассмеялись. – Послушай, голубушка, чесночищем от меня не слишком разит? Уж я жевала лаврушку, жевала…
– Не слишком. Да я сейчас не разберу – сама перцем ефиопским поутру спасалась.
– А ежели и пахнёт чуть, не страшно. Не обниматься же нам. Государыня Мария Темрюковна понятлива к такому, большая свадьба – дело известное! – отозвалась из глубины возка княгиня Евдокия Александровна, прихлёбывая из зелёного штофа огуречный рассол, и причмокивая от его крепости и удовольствия ярко накрашенными красным губами.– Она и сама, бывает, хмельного выпивает по праздникам. И пляшут все у ней до упаду, так пляшут…
– Ой, молчи, матушка моя, про пляски! И без того в голове враган… А как царице наши подарки покажутся, не бедно ли?
– Ну, скажешь тоже, сударыня! Тафтяной убрус золотом у Строгановых заказывали, а оне ныне развернулись знатно, и деловницы у Ольги не хуже, чем у Старицкой. А рубахи с сорочками – так чисто облаки воздушные белоснежные, с Ярославским льном тонкостью да шитьём царицына слобода, разве, и сравнится491. Так что не сомневайся.
– А слыхали, в Тихвинском стану Брейтово и Черкасово как раз к белой казне отошли492?
Слыхали, конечно, но не было охоты опальных ссыльных соседей касаться…
