Но ничего, как видно, страшного не происходило. Более того, по мере расспросов и ответов государь светлел, первое оцепенение ожидания сменялось деловитой энергией. То, чего сейчас больше прочего опасались они, не случилось. Думное боярство выжидало, не решаясь ничего предпринимать, и только недоумевая по-прежнему о странности отъезда царя, а патриаршее духовенство, как и было договорено, устранилось до поры, и не выносило вовсе никаких суждений, кроме одного – строжайшего пожелания всем без исключения соблюдать мир и тишину. Ну, разумеется, Шуйские и Старицкие кричали, как водится, о грядущих новых кознях, что это всё неспроста, и царь Иоанн недоброе затевает с приспешниками своими, попирательства чинит, а прочие слушали и ждали. На это у государя и его советников имелся свой ответ, да только не боярству сомневающемуся. Всем полковым воеводам на местах по граничным крепостям приказ был дан, ещё с месяц назад с вестовыми, быть в готовности полной вступиться за государя и вверенную землю по первому сигналу. А поутру в Москву обратно отправлены были пятеро надёжных посланцев с грузом государевой печатью заверенных грамот, кои приказано было раздать и рассовать повсюду на людных местах в Москве, каждому чтобы жителю, без относительно положения и звания его, донесены были настоящие намерения их великого государя… Тайные люди имели поручения те бумаги читать слух повсюду всем желающим, и разъяснять непонятливым суть их. Решали какое-то время, быть этим грамотам рукописными, или, для пущего к ним уважения, отпечатанными в государевой печатной мастерской, на Никитской, у Фёдорова. Доселе никто не видал ни одного печатного послания, кроме церковных книг, и появление царского слова в таком вот виде могло быть понято и принято народом не так, как рассчитывалось. Решили заготовить всё же рукописи, как привычнее. Это могло бы и не пригодиться, сложись всё сейчас по-другому, в худшую сторону. Но – пригодилось. Не передав ни слова Думе, кроме поздравления с завтрашним праздником Святителя Николая и благословения обозные цены на хлеб последних торгов держать, государь втайне от боярства обратился напрямую к своему народу. А говорилось в грамотах тех о том, как расстроен царь несносными беззакониями и несогласием среди боярства своего, как удручён он их нежеланием к его словам прислушиваться и сообща во благо делать дела, а токмо одни подлости да стяжательства от них видит, да местничество, да лень и глупость, а всем от того плохо… Что, уставши в одиночку биться, поддержки от знати не имея, радениям своим дороги-пути не видя, уехал он на богомолье, испросить у Всевышнего, как им всем дальше быть. И что может Господь указать ему, горемычному, отказаться от царства своего вовсе, и пусть те, кто поумнее и посильнее его, на себя сие бремя воспримут и правят лучше, чем он. Коварство это было неслыханное, конечно. Седьмого днём надо начинать ждать ответного хода. И седьмого же государь намеревался отправиться далее, со всеми ближними и войсковой верной тысячей, через Сергиево-Троицкую лавру, к Слободе.
6 декабря 1564 года.
После молебна и малой ярмарки, устроенной тут же жителями с особенной броской прямой красочностью, прямо на снегу, или помостах простых дощатых, где продавали и обменивали всякие разности, от мёда в сегодняшний сбитень до ярких лент и сухих соцветий в будущие святочные машкеры и наряды, Федька сопровождал государя с семейством до обеденной залы. Иоанн уединился с сыновьями, беседовал всю дорогу до столовой палаты с Иваном, а маленький Фёдор рядом с ними шёл, и смотрел на отца-государя благоговейно, и немного со страхом. Царевичу Ивану обещана была соколиная охота, о коей он мечтал страстно. Но не здесь, подалее, в Александрове. А отсюда, как справим Николу, так, с напутствием святым в путь и тронемся. «Бог на дорогу! Никола в путь» – так подорожные80 зимние говорят, и нам отступать не след.
Так рассуждал государь.
А царевичи радовались, ведь докучные учители их оставили, и батюшка был ласков с ними и сулил настоящие веселья, была бы погодка. Вот только собак даже по пути и иной живности не встречалось, и волки выли так далеко, что ничуть не страшно. Иван, охочий до лихих забав и проказ, и тем напоминавший очень государя в бытность, скучать начал было, ему и тут верхом не позволяли, а только с мамками в возке, но тут началось сбираться веселье по Николе-Зимнику, вечернее застолье… Детям и молоди боярской также раздавались шкуры звериные, и Иван взял себе волчью, добротную и с проседью, и велел клыки из дерева приладить большие… Девицы же и прилаживали, и вплетали в те шкуры цветастые ленточки и шнурки, и бубенцы. Ведь не взаправду, не для страха, а для сущности полноты мироздания они одеваются и наряжаются, славя всё то, что вокруг. А вот пока государь с царицею беседовал в её покоях, праздник затевался как бы сам собою.
