И было отчего — судя по лежащим человеческим телам и конским тушам, там была учинена самая настоящая бойня!
— Балков живыми взять нужно, — пробормотал Петр, государь сдерживал ярость, только улыбка на губах стала жестокой. Ладонь царя цепко схватила эфес шпаги. И негромко добавил:
— Жаль Данилыча, видно, и он стал жертвой подлого лукавства, решив своим «машкерадом» схватить всю головку бунтовщиков с Шереметевым. А оно вон как у нас здесь вышло с этими белыми тряпками…
— Все же уговор соблюли, осталось лишь денег дождаться, — Меншиков разглядывал свою стрелецкую форму — зеленые тряпочки на груди, непонятно для чего царевичем придуманные, были изодраны на обрывки, а полотняный кафтан зиял многочисленными прорехами. Нелепая шапка, напоминавшая богатырский шлем, только не из железа, а сукна, выглядела получше, да и голове в ней было не так жарко, как казалось вначале «анабазиса». А может быть все дело в небольших отверстиях, по паре с каждой стороны от шишака, на четверть вершка дырочки, в медном колечке.
— А сукнецо у царевича дерьмовое, даже я на своей швальне получше делал, а тут дерюга пополам с бумазеей. Видно, Абрашка Лопухин воровать стал, Алешка ведь не в отца, «мин херц» давно бы палкой все кости переломал, я и то в свое время не уберегся…
Меншикова изрядно передернуло от накативших воспоминаний, он насмерть запомнил, как вошел с Шафировым в «кумпанство», и они на своей мануфактуре изготовили сукно, о котором он Петру доложил, что оно не хуже аглицкого. Даже барыши не успел толком подсчитать, как явился царь с кафтаном, что содрал с плеч солдата. И учинил расправу — даже привычный к побоям Александр Данилович экзекуцию перенес плохо, и в себя приходил с трудом две недели. С того избиения Меншиков зарекся иметь дело с обмундированием — любое воровство будет сразу раскрыто, и царю донесут, что сукно на нитки расползается.
Один раз, правда, не удержался — сумма в семь тысяч рублей подвела. Подряд на солдатские башмаки себе подстроил, дело то верное, но кто ожидал, что кожа настолько худо обработана будет, и купцом подсушена, чтоб гнили видно не было. Впервые обмишулился сам, а потом вдругорядь царем был зверски избит — тот даже трость свою сломал.
После этого с подрядами на армию связываться не стал, лучше других покрывать, и долю свою исправно получать. И корабли строить весьма выгодно — хорошие доски снаружи, худые внутри, и потом еще заделать. На воде хорошо держаться, а сколько прослужат — то не его забота, пусть моряки потом от царя оплеухи получают.
Главное для «мин херца» чтобы числом было быстро построено, ценой подешевле, и поскорее — с этими требования Меншиков прекрасно справлялся, зная натуру царя, ведь он у него был по-настоящему преданным и сердечным другом, с самой юности.
— Худое сукнецо, воруют, мерзавцы, наказывать нужно!
Нахлобучив шапку обратно на голову, Александр Данилович стал припоминать перипетии ночной баталии, отнюдь не шутейной. Шидловский соблюл договоренность справа от речки — там черкасов было намного меньше, да и бились они неохотно, хотя лошадок перебили, сколько смогли, устроив им бойню. А вот слева преображенцам жестоко досталось — половину людей потеряли, в рукопашную несколько раз сходились — насмерть грызлись, убитых уйма, раненных почти всех бросили — самим бы ноги унести. Но зато все настолько правдоподобно вышло, что, не видя собственными глазами представление, то подумал, что Шидловский решил его обмануть и собственноручно прикончить.
— Да, старею, неужто в людях ошибаться стал, и Васька поумнел, решив на волю вырваться с перстеньками — ему они триста рублей звонкой монетой принесут, любой купчина купит.
Меншиков заскрежетал зубами — он не знал, что произошло с пленниками, остались ли живы, убиты ли — терять кучу деньжищ ему категорически не хотелось. Да за такой выкуп два линейных корабля построить можно, и всего за день их добыл, сказав несколько десятков слов. Теперь осталось только угрозу от себя отвести, зело Петр Алексеевич подозрителен стал в последнее время, а этот поручик окаянный пропал.
Издалека раздалось несколько выстрелов, никто из уставших гвардейцев, что лежали на мху между елями и соснами, на них реагировать не стал. Лишь после приказа капитана Нащокина, несколько солдат с сержантом отправились на усиление караульных.
— Ни пленников, ни генерала, ни поручика с драгунами — пропал я. Ладно, драка была серьезная, заболтаю «мин херца», да и гвардейцы подтвердят — они ведь все царю расскажут без утайки. Тут все они его глаза и уши, за мной смотрят и подслушивают.
Меншиков уселся поудобнее, навалившись к могучему стволу сосны — от него приятно пахло смолой и хвоей. И не заметил, как задремал — переход был долгий, а он устал от второй бессонной ночи…
