Вопрос повис в тишине — ответа на него, понятное дело, не имелось. А по логике событий баталия с противником, который имеет полуторный перевес в силах, если брать только обученных солдат, и двойной с иррегулярными конными полками. С учетом ополчения у него людей втрое больше, причем хорошо замотивированных.
— А если царь Петр знает о нашем превосходстве на выбранных позициях и захочет дать баталию в ином месте? Тогда придется туда выдвигаться. Или стоит подождать?!
Алексей мотнул головой, прекрасно понимая, что задает сам себе ненужные вопросы — армией командует Шереметев, который после короткого плена стал чрезвычайно осторожным, и в никакую ловушку не полезет. Так что не стоит рассуждать о том, о чем имеешь смутное представление. Все будет решено на утреннем совете, а ему следует выспаться.
— Государь! К тебе фельдмаршал, говорит, нужда великая не терпит! А дело у него тайное!
В дверь вошел дежурный рында — видимо действительно время драгоценно. Алексей моментально приказал, понимая, что встречать Шереметева в таком виде нельзя — элементарное воспитание и уважение к старшим того требует от любого, и тем более от царя.
— Одеться!
Слуги моментально принесли расшитый кафтан «надворной пехоты» с петлицами, украшенными золотистой нитью и тремя рубиновыми ромбиками. Самозванцем царевич не являлся — все кавалеры ордена святого Андрея Первозванного приравнивались к чину генерал-лейтенанта. Топнул ногой, проверяя, ладно ли сидят натянутые сапожки, нахлобучивать «буденовку» не стал. Теперь эта униформа будет на нем всегда, лишь в бою будут сверху позолоченные доспехи — и положение обязывает, и напрасно рисковать не хочется, поймав грудью шальной осколок. И тем более в живот — в это время такие раны смертельны.
— Государь, — вошедший Шереметев был в точно таком кафтане, только чин весомей. — Прибыли отпущенные из плена генералы Шлиппенбах и князь Гагарин. У него письмо вам личное от отц… от «подменыша». Я не понимаю, что происходит, но он желает мира и хочет передать вам свое царствование, отказавшись от престола. Искренне желает, чтобы ваше с ним противостояние разрешил святейший патриарх Стефан, волю которого он, безусловно, примет, даже если она ему не понравится.
Алексей обалдел от такой новости, потребовалась целая минута, чтобы ее осмыслить. Он отрывисто произнес:
— Где послание?!
— Вот оно, государь.
Шереметев протянул свиток, перевитый шнурком с печатью. Алексей быстро размотал его, развернул — в глаза бросились знакомые буквы подписи, которую ему пришлось видеть раньше. И короткий текст, несколько строчек, написанных твердой рукою человека, что должен быть через четыре года первым в истории России императором.
Он протянул послание Шереметеву, и фельдмаршал принялся его читать. И впервые Алексей не знал, как ему поступить…
— Переговоры с «подменышем» не вести, то лишь обман голимый, да Меншикова проделки, наподобие «машкерада» недавнего, — фельдмаршал говорил глуховатым голосом, но внятно. — Нельзя с ним ни о чем договариваться — не станет он блюсти никакое соглашение! И от царского венца не откажется по доброй воле!
— Борис Петрович полностью прав, государь, — произнес князь Богдан Гагарин. — Видел ясно, что казнить меня хочет люто, едва сдерживается от гнева, даже щека у него как всегда ходуном ходила. Говорил ласково, а в очах у него стужа лютая, зло одно да ненависть!
— Он Москву с младых ногтей презирает, боярство тиранит, а над церковью свои гнусные проделки вершит — вспомните, что на своем бесовском «всешутейшем и всепьянейшем соборе», вечно смрадном и похабном, вершит и какие речи зловонные там ведет! Как такому именем божьим клясться?! Нет ему веры, и быть не может! Антихрист!
Князь Долгоруков аж позеленел лицом, было видно, что он едва сдерживается от ругательств. В последние дни Василий Владимирович совершенно изменился, постоянно проклинал Петра, и вел себя как один древний римлянин, что любую свою речь заканчивал одними и теми же словами — «и хочу добавить — Карфаген должен быть разрушен!»
— В милосердие его уже после стрелецких казней и той лютости верить нельзя. А после Твери тем паче — наглядно показано, как «правосудие» свое вершить будет! А тут ласковости плетет, будто уроков горьких от него не видели. Лжа все и обман!
