Ступать в парчовых одеяниях, чувствуя нешуточную тяжесть от поддетого под них индуского булатного панциря, то еще занятие выходило, не для слабонервных. Зато скрытый «бронежилет» спокойно держал удар «холодняка», и надежно останавливал свинцовую пулю — провели испытания на рынде, что с рад согласился на эксперимент. Несмотря на поддетый под чудо многовековой давности поддоспешник, синяки достались приличные, а выстрел из фузеи ребро сломал телохранителю — но тот был доволен, что пострадал за царя-батюшку.
Четверо стольников постоянно находились рядом с ним — двое поддерживали шествующего царя, а пара находилась на подхвате. А еще полсотни рынд в белых одеяниях, только не с дурацкими топориками, а вооруженные саблями и пистолетами. Полевую ставку охраняли две роты «надворной пехоты», остальные шесть несли службу на кремлевских стенах. А карету теперь сопровождали три конных эскадрона.
Первый из московских «жильцов», облаченных на манер польских «крылатых гусар», а второй лейб-казацкий, из двух сотен слободских черкес в нарядных красных кунтушах. Обмундирование и вооружение в копеечку не встало — оказалось, что в арсенале этого добра с избытком припасено, еще со времен царствовавших деда и прадеда. Кафтаны, правда, новые пошили, из бархата, зато золотые и серебряные витые шнуры и галуны с польской одежды, которую моль проела, сняли — вполне себе сохранились, даже пресловутые «крысы» в лице вороватых подьячих и приказных чернильных душ, их по своим «норам» не растаскали.
Третий эскадрон Алексей мысленно окрестил «красноармейским» — но только не в гимнастерках на манер 1-й Конной армии, а в отличного сукна кафтанах, щедро вышитых серебряной нитью. И «разговоры» на груди у них шли сплошной «поленницей» из яркого бархата. Вот только последний прикрывал панцирные пластины, что выполняли роль доспеха. Да и в «буденовках» были стальные вставки, и на плечах тоже — неплохая защита от рубящих ударов. Так что теперь охраны была серьезной — драгунский полк разметают схода, порвут как знаменитый Тузик грелку.
— Охолонь тебе говорю, охолонь, — Алексей потрепал по гриве Сивко — сотник Меркулович как-то смог уговорить собственного коня продолжать служить молодому царю. Вот только специально назначенным для его ухода конюхам уже доставалось не раз — то ли за воровство овса, либо за дурной уход, а может и за слова оскорбительные, но двое из них были покусаны изрядно, а третий получил нокаутирующий удар передним копытом по лицу, что превратил смазливого парня в уродца.
— Видишь, золоченые ризы с бармами на мне, куда в седло взбираться в такой одежде, — Алексей терпеливо разъяснил ситуацию — конь презрительно фыркнул, будто понял о чем идет речь. А может все прекрасно понимал — иной раз казалось, что за малым Сивко совет дать не может.
— Зато потом я их в карете оставлю и верхом поеду — прогуляемся немного. Завтра к полудню уже рядом со мной будешь, ибо червячок сомнений грызет — а ну не удержим гвардию?! Ты как думаешь?!
— Не нуди, Данилыч, ясно же сказал тебе — двадцать тысяч получишь, и не алтыном больше!
— Мин херц, да я так, на свои ведь деньги потратился — сам знаешь, ничего на твое дело не пожалею, бог с этими деньгами, обойдусь. Не впервой — сам понимаю, что дела серьезные пошли.
— Да, зело упрям мой сын — теперь вижу, что в меня пошел, а тем он и опасный стал. Крепенько его недооценил — теперь срок расплаты и подошел, и какой деньгой он со мной рассчитается за доброту и ласку мою?!
Петр Алексеевич пребывал в раздражении — не таким он видел поход на Москву. Бунтовщики дрались отчаянно на укреплениях под Клином — как выяснилось ими командовал генерал Айгустов. Тот самый, что, будучи бригадиром, оборонял своим Белгородским полком линию редутов в Полтавском сражении, о которую споткнулись ведомые королем Карлом шведские войска. И хотя удалось рассечь мятежников, но Федька Балк отвел свой корпус к Москве, причем в немалом числе — послухи говорили, что у него осталось тысяч восемь-девять солдат, в основном инфантерия. А вот пушки он потерял практически все — отступили поспешно. Зато Савва, на кол бы его посадить, с редутов десяток орудий забрал и отступил в сторону Троицы в порядке — увел тысячи четыре, фузилеров, драгун и черкасов.
Насчитали после боя семь сотен убитых бунтовщиков, пленили две тысячи, более чем наполовину раненых. Петр бы казнил их, чтоб другим предавать неповадно было, но все-таки смягчился под настойчивыми уговорами Мишки Голицына. Зато теперь понимал, что сделал все правильно, да и верный Данилыч, чудом вырвавшийся из западни, одобрил его решения, сказав, что сейчас надо «всех миловать и приласкать, а после виктории полной, уже и покарать время будет».
И верно — численность войска осталось такой же, несмотря на потери — до двух тысяч беглых служивых удалось собрать под знамена и распределить по полкам. А еще шесть тысяч солдат Меншиков привел из корпуса Репнина — они на подходе, сутки еще идти.
