Алексея охватила странная двойственность — он внимал Ромодановскому, и в тоже время был захвачен собственными мыслями, ему казалось, что он теперь знает ту развилку на ленте истории, что привела к долгому и чудовищному эксперименту в русской истории, от которого огромную страну бросало то в жар, то в холод триста лет.
«Создав собственную империю, Петр вольно или невольно уже заранее повернул ее курс на запад, что сейчас хорошо видно. Проводимая им европеизация страны губительна, ибо пройдет немного времени и страну разорвет на две части, хотя два века будет видимость единого монолитного государства. Появится „просвещенное“ иноземцами дворянство в париках, со шпагами и бритыми лицами, да с женами, что вываливают в декольте свои прелести, и при этом презирающее собственный бородатый народ за его „дремучесть“. И не только — раз все остальные, а их подавляющее большинство, „дикие туземцы“ по языку, быту и повадкам, то их за людей держать нельзя. Это ведь рабы, которые обязаны служить своим господам, покорно сносить издевательства и целовать им ноги!
И первый пример уже сейчас подает Петр — „у меня есть палка и я вам всем отец“, как метко отметил в „истории“ Алексей Толстой, тот который Константинович. Не просто самодур, а жестокий и свирепый правитель, который репрессиями создает выдуманное его воспаленным и вечно пьяным воображением „регулярное государство“.
Вот об этой химере воплощенной в жизнь, историки стараются не писать, как и о тех методах, которые он задействовал на практике. Да потому что если стоит поведать о них, то тогда весь сооруженный храм прославляющих его сочинений рухнет карточным домиком. Ибо созданная на русских землях империя и привела к полному закабалению всех народов, и первой жертвой стал русский, которым надели на шею рабское ярмо.
Это явление я сейчас вижу, оно все ближе и ближе, и если его не остановить, то страна расколется на господ и рабов окончательно, и эти две части начнут расходиться, как льдины в океане, или как две горы, между которыми углубляется пропасть. А ведь это Ромодановский и другие хорошо понимают, и выступают против реформ „папеньки“ не потому, что они замшелые ретрограды, нет, просто они видят, куда может зайти эксперимент, затеянный Петром, и оценить все негативные последствия».
— Государь, ни в какие переговоры с низложенным и преданным анафеме царем не вступать! Войска собрать и всеми силами выступить супротив. А ежели он попадет в полон, то по грехам его и жестокостям казнить без суда, вспомнив те расправы, что творит над твоими верноподданными!
Слово было сказано в мертвой тишине, что воцарилась в большой комнате. Алексей обвел глазами всех собравшихся за столом — никто не отвел глаз, а лишь наклонили головы в полном согласии, подписав Петру молчаливый и единодушный смертный приговор.
— Хорошо! Быть по сему!
Алексей впервые обрек своим словом на смерть первого человека, который являлся родителем настоящего царевича. Да, отцеубийство страшный грех, но как рассматривать его, если совершено было сыноубийство?!
— И вот еще что, государь! Отпущенному из плена генералу Шлиппенбаху было приказано склонить к измене всех шведов, что перешли к тебе на службу. Взамен «подменыш» обещал отдать все земли, которых не было в составе Московского царства до Столбовского мира со Швецией, королю Карлу. Это вся Ливония и Выборг с окрестностями, а также Финляндия, из которой выводятся войска.
По комнате словно волна прокатилась, все собравшиеся переглянулись. Ромодановский же продолжил говорить спокойным голосом:
— Я говорил начистоту с генералом Левенгауптом — они считают, что это предложение есть уловка и обман, и обещанию не верят. Ведь масса шведов погибла, надорвавшись на работах в Петербурге. А потому они доверяют грамоте собственного короля и его шпаге, ждут посланника. Барон Герц уже в Калуге — ему выделена охрана. Послезавтра он будет здесь — передал гонцу, что король Карл согласен на мир на тех условиях, что были согласованы.
— Передайте им мою благосклонность, — произнес Алексей и с ожиданием посмотрел на князя-кесаря, тому явно было о чем еще сказать. Известия оказались добрыми.
— Через два дня прибудут полки донцов, в них три тысячи сабель. Атаман Василий Фролов отписал, что они сильно торопятся. Подошли два полка ланд-милиции, первым тот, где ты, государь, полковник. В них две с половиной тысячи солдат, все хотят драться!
Известие генералы приняли с воодушевлением — пять с половиной тысяч закаленных воинов, что прошли массу стычек и серьезных баталий, не могло не обрадовать. Те же донцы за двадцать лет отметились не только под Азовым и в войне с турками и татарами в 1711 году, но сражались беспрерывно со шведами, а десять лет тому назад даже подняли бунт, который возглавил атаман Булавин, и убили брата сидящего здесь князя Долгорукова — тот единственный поморщился, вспоминая прежние счеты, ведь рассчитался с ними страшной монетой, командуя карателями.
