Царская гончая. Книга 1 полностью

В небольшой комнате царила тишина, изредка нарушаемая пением матери. Музыкальный слух редко ее подводит, но менее странным от этого исполнение не становится. Она родом с Юга близ Рваных Берегов, тамошний говор отличается от того, как звучит речь в средней полосе, не говоря уже о землях княжества Гуриели, где мы поселились после смерти отца. Невольно устремляю свой взгляд на инструменты, разложенные на столе. Свирель, гусли, балалайка и совершенно неведомое в здешних землях изобретение – виола со смычком. По форме инструмент напоминает крупную грушу с веточкой. На подоконнике забытая чашка остывшего иван-чая. Через дверной проем в комнату вбегают два котенка. Катя поднимается и нехотя плетется к своим детям. Хватаю чернильницу и убираю ее с пола на стол, так же заваленный бумагами.

– Стивер, солнце, время обеденное, – зовет мама. Вздыхаю и поднимаюсь.

Нужно придумать что-то гениальное. Настолько новое и хитроумное, что обеспечит мне место при царе, где-то в теплом уголке именитых чертежников.

Когда мама проходит в комнату, я замечаю, как посерела ее кожа. Рыжая копна вьющихся волос стала вдвое короче. Истончившиеся пряди прилипли к щекам и плечам. Я отшатываюсь к противоположной стене. Чертежи и наработки мнутся и рвутся под ногами. Мать улыбается, обнажая обломки зубов.

Комната наполняется сладким гнилостным запахом плоти и водоема, где я нашел ее два года назад.

Просыпаюсь в холодном поту. В комнате слышится мерное дыхание Катуня Нахимова. За годы я привык к его компании, хоть прежде мне никогда не приходилось делить с кем-то спальню. Переворачиваюсь на спину, протирая ладонью лоб. Небо на востоке уже розовое. Рассвет наступит совсем скоро. Сажусь в кровати и чувствую, как тонкие доски прогибаются под моим весом. Простыни смятые и влажные. Отбрасываю вытертое одеяло и опускаю ноги на прохладный пол из утоптанной земли. Катунь, лежащий недалеко от меня, открывает глаза.

– Чего не спишь, малец?

Его и без того грубый голос в полумраке звучит угрожающе. Я потираю шею.

– Думаю, – отзываюсь я. Нахимов тихо хихикает, затем ложится на бок и с выжиданием глядит на меня. Я молчу какое-то время, прежде чем Катунь заговаривает вновь:

– Ты постоянно думаешь.

– Это проблема? – Я скрещиваю руки на груди. Он задумывается на мгновение дольше обычного.

– Да, если ты от этого раскисаешь.

Катунь отворачивается, накрываясь с головой, оголяя ноги до колен. Это самый высокий человек, которого я когда-либо видел. Претендент на звание «Самый странный убийца и варвар всех времен и народов Райрисы».

Амур был личным следопытом царя, он выслеживал и загонял в угол неугодных своему господину. Он был его гончей. Позднее, когда Амур лишил жизни престолонаследника, в народе его прозвали не просто царской гончей, а еще и приписали множество нелестных слов. Начиная от «жестокий» и заканчивая «последней поганью». Катунь совсем не похож на своего близкого друга. Напротив. Не поджарый и бесхитростный, Нахимов, скорее, представитель тех больших и неповоротливых собак, чьи слюни остаются повсюду, а его аппетиту можно позавидовать.

Он веселый и жизнерадостный, пока не берется за ружье. Или лук. Или просто не начинает ломать шеи и откручивать головы, отпуская шуточки. Но мне ли его судить?

Мысли возвращаются к изуродованному телу матери. Пытаюсь отвлечься и перестать ощущать запах разложения, но увязаю в воспоминаниях с головой.

– Расскажи мне.

В голосе Нахимова нет привычной насмешки. Большие черные глаза уставились с выжиданием.

– Рассказать? Что?

– Тебя что-то мучает. Поделись, и станет легче.