– Доброе. – Его высокомерный тон сквозит недовольством. – Рассказывай. – Это скорее приказ, чем просьба. Я ерзаю на лавке, вытирая вспотевшие ладони о плотную ткань штанов.
Я так ждал и одновременно боялся этого момента, что, когда он наступил, не чувствую ничего, кроме страха опозориться.
Амуром меня пугали с самой юности. То присказками о его нечеловеческом нюхе на предателей царя. Правда, иногда эти же байки обрастали все новыми подробностями, и вот у него уже не чуйка на предателей, а желание рвать глотки врагов зубами, как охотничий пес. То о перекрестке четырех главных дорог Райрисы – городке, что славился торговлей на все княжества, – Тунгусе. Там он грабил и убивал купцов. Не для наживы. Просто оттого, что нрав Разумовского был поистине чудовищен, а значило это лишь одно – никто не смеет зарекаться, что однажды царская гончая не возьмет его след во имя хозяина и жажды кровавой расправы.
Амур отложил мою тетрадь в кожаном переплете, и на его лице проскользнула усмешка.
Бледный, как луна, он не похож на человека. Во всяком случае, живого. Может, виной тому байки о кровожадном Демоне?
Разумовский действительно имел поражающий воображение нюх! Правда, на неприятности. Многие гадали, почему же он все-таки убил царевича Виндея, но мнения их разнились во всем, кроме одного – поступок был нечеловечески жестоким, а значит, Разумовский точно вылез из преисподней. Прозвище «Демон» было одним из множества кличек, но пришло скорее не из народа, а с Запада. Покойный граф Витим написал письмо царю, где прозвал Амура «Демоном Четырех Дорог, разнесшим траур по всем сторонам света Райрисы».
– Идэр говорит, что ты собрал всех. – Пауза. Разумовский потирает рубец на переносице. Он продолжает нехотя, выдавливая каждое слово: – Проси, что хочешь.
– Это шутка? – Я, не в состоянии скрыть удивления, таращусь на него. Он устало потирает нижнюю челюсть, где заканчивается еще один шрам.
Ему будто… некомфортно находиться рядом со мной. Может, мне показалось? Я ляпнул лишнего? Или Нахимов меня оболгал?
– Ты сыграл ключевую роль в моем освобождении. Скажи, когда надумаешь.
Моя мать, верующая до одурения, часто наказывала мне не молиться в дни, когда луна убывала настолько, что на небе висел лишь один острый месяц. Мол, в те дни Смерть отворачивает от людей взор, чтобы Бесы и всякая нечисть могли всласть нарезвиться. Как зла и своенравна судьба! Матери давно уж нет среди живых, а Амур, что по жажде крови и страданий мог бы легко сравниться с Бесами, теперь мне должен!
С ума сойти!
Щеки горят, и нога сама собой дергается под столом. Амур откидывается назад и упирается спиной о бревенчатую стену. Его взгляд теплеет.
– Как много времени прошло?
Задумываюсь лишь на пару секунд. Разумовский устало прикрывает глаза.
– Два года.
Он молчит и не открывает глаз. Мне показалось, что он уснул, но Амур хрипит:
– Крупской жив?
– Живее всех живых, – нехотя признаю, отмечая новую перемену в его бледном лице. Брови слегка выгибаются, а уголки губ ползут вверх, обнажая ровные белые зубы.
– Ну, это ненадолго, – ухмыляется Амур, и я ему верю.
Инесса
Гнилые потемневшие балки заглядывают в мое сонное лицо. С них свисает паутина. Потолок из черных досок. Между ними кое-где можно увидеть торчащее сено. Ни пучков травы, ни ведьмы.
Где я?
Всю ночь я ворочалась с бока на бок. Куталась в толстовку, не в силах подняться на поиски пледа и еды.
Склад, охранник, шкаф. Они ведь были. Или нет?
Чем меня накачали?
Тело словно онемело, стало чужим.
