Семеро дружинников ведут невысокую темноволосую девочку и трех мужчин. Они идут медленно, словно хотят растянуть прогулку среди плесени, гнили и запаха дерьма. Я знаю новоприбывших лучше, чем кого бы то ни было. Хватает лишь одного взгляда на далекие силуэты, чтобы ощутить давно забытое облегчение.
– Я ничего не крала! – срывая голос, визжит девушка в сером плаще. Дружинники толкают ее. Она спотыкается и валится на земляной пол. Стражник хватает ее за шиворот и резко поднимает на ноги, но незнакомка вновь падает на колени.
– А можно поаккуратнее? – рычит она, опираясь на руку дружинника. – Я, кажется, подвернула ногу.
– Мален, это же Амур, да? Это Смертники? – с надеждой в голосе шепчет княжна Романова за моей спиной.
Изуродованный мужчина, стоящий позади крикливой девчонки, лениво оглядывает стены и хитро улыбается, когда наши взгляды пересекаются. Амур Разумовский.
Один из охранников с размаху отвешивает пленнице оплеуху. Она вновь падает на четвереньки. За ее спиной ерзает Хастах, пытаясь протолкнуться между Амуром и Катунем.
Они пришли за нами!
– О боже… – шепчет Нева, прикрывая рот рукой. Тонкие и некогда изящные пальчики изуродованы переломами. Княжна больше никогда не сможет играть на виоле и клавикорде[4].
Эта мысль навевает тоску.
Все время, проведенное в темнице, я мечтал о нашем доме. Я засыпал и просыпался, рисуя в воображении детей, которые могли бы у нас родиться. Представлял, как моя красавица-жена учила бы их стучать маленькими ручками по клавикорду и пела бы им колыбельные, укладывая с нами в большую постель.
Но она больше не сможет играть. И прощать меня не станет.
Крикливая незнакомка, злобно рыча и бормоча ругательства под нос, поднимается. Она демонстративно отряхивается, бесстрашно задирая нос.
– А вы гостеприимны, – огрызается она, и только тогда я выдыхаю.
Пленников заводят в камеру через две стены от нашей. Дверь с отвратительным металлическим лязгом захлопывается. К горлу подкатывает тошнота. Отступаю от решетки, задеваю локтем княжну и увожу ее в тень.
Как же Разумовский вытащит нас, если и сам оказался в заключении?
– На рассвете отправьте кого-нибудь вслед за бывшим Советником, пусть доложат, что мы поймали убийцу царевича. Фиагдон не оценит, но лучше перестраховаться, – командует столичный дружинник, оглядывая трофеи, что гарантированно принесут ему столько богатств, что и правнукам работать не придется. – Куртизанку допросите первой. Уж слишком она желает поболтать.
– Ты ходишь по чертовски тонкому льду. И, когда этот лед треснет, под ним тебя буду ждать я, – с безумной гордостью говорит девчонка.
Сумасшедшая.
– У-у-у… Звучит жутко. Сама придумала? – издевательски посмеивается один из дружинников. Тот, что чаще всех обижал княжну.
Внутренности завязываются в тугой узел, когда угрызения совести подбрасывают воспоминание. Чтобы вырезать его из памяти, я готов заплатить чем угодно.
Охранник наклоняется к прутьям, теперь их с девчонкой лица находятся слишком близко.
– Нет, это «Вконтакте», – ласково протягивает незнакомка, обвивая тонкими когтистыми пальцами грубые ржавые решетки. Она действительно распутница, раз позволяет себе так открыто кокетничать с незнакомцем.
– Мудрец? Бандит?
– Можно и так сказать.
Девица заливается жутким, истеричным смехом. Хастах ощупывает западную стену, обшаривает пол и протяжно воет, споткнувшись о ведро с испражнениями. Нева ойкает, зажимая ладонью нос. В недвижимом воздухе запах распространяется быстро. В клетках справа недовольно запищали крысы.
Дружинник запирает замок и бросает связку ключей молодому товарищу. Тот еще носит черную повязку на плече в знак траура по брату. Зилим – кажется, так звали его двойняшку, сопровождавшего конвой из Лощины. Четверо из семи дружинников уходят. У одного из них в руках обломанная палка в сажень длинной.
Дружинников перестали снабжать ружьями?
– Сколько у тебя было мужчин, блудница?
Нева издает писк едва ли громче крысиного. Никто не обращает на нее внимания.
Сбежавшие дочери князей – редкое явление, а вот куртизанки, покинувшие свои постоялые дворы, сплошь и рядом. Этот же вопрос задали Неве много лет назад, когда нас задержали в порту. Нам не хватило нескольких часов, чтобы исчезнуть навсегда.
Девчонка деловито поправляет копну волос и протягивает слова с приторной сладостью в голосе:
– Боишься достаточно, чтобы сразу понять, что твой огрызок ни на что не годен?
Отчего-то ее тон напоминает мне манеру речи Селенги Разумовской, матери моего лучшего друга. Тишина, нарушаемая лишь писком крыс и шарканьем ботинок. Катунь хихикает. Я не вижу его из-за решеток.
– Если ты на ней не женишься, это сделаю я!
Дружинник, явно не оценив юмора, разворачивается на пятках и бросает через спину:
– Я хочу допросить ее. Сам.
