Думай, Разумовский. Взращенный при царском дворе, охотник за всякой мерзостью, я точно способен отыскать жалкий клочок бумаги.
Забавно осознавать, что со временем я стал тем, на кого сам вел охоту.
Воспоминания о широких, богато украшенных улицах Асквы теплятся на краю сознания. Дороги, мощенные брусчаткой, всегда приводили к царскому дворцу. Запах выпечки и сладостей тянулся по улицам. Двух, а то и трехэтажные дома, расписанные узорами и украшенные лепниной, были не редкостью, а привычным глазу зрелищем. Монастыри, сияющие золотыми куполами в свете полуденного солнца, влекли верующих.
Перед кем бы я встал на колени сейчас?
Перед отмщением. Треть жизни я посвятил тому, чтобы царь захлебнулся горем, как я когда-то своим.
– Амур?
Идэр стоит в дверях, вцепившись тонкими загорелыми пальцами в косяк.
Не люблю, когда меня отвлекают.
Встаю, раздвигая бумаги и свертки. Чертежи и записки к ним. Вот лодка с особым построением носовой части, похожей на ту, какой кичатся в Варварском Крае. Они устанавливают фигуры Богов, чтобы те благословляли их путь.
Идиоты. Богам нет дела до людей, даже если они высекли из бревна симпатичную фигурку Греха, отвечающую за семью и детей.
Признаться, я был бы впечатлен, если бы меня так бессовестно приукрасили и пригвоздили к форштевню[5]. Но все еще не настолько, чтобы мне было интересно благословлять кучку рукастых льстецов.
Главная идолопоклонница почла меня своим присутствием в столь отвратительно долгий день. Быть беде?
– Чего тебе?
Идэр вздыхает и склоняет голову набок. До глупости простое действие переносит меня в нашу душную спальню, темную, с кучей покрывал, подушек и с безвкусной лепниной под потолком.
Отвратительная штука – память, она не дала мне съехать с катушек в Лощине, но брала измором годы напролет.
– Воровка сказала, что готова. Пока ты вел переговоры с княжной, она дописала свою ересь, и мы с Хастахом ее привязали. Мало ли.
Тонкая фигура вырисовывается под рясой, изогнутая, как змея. Идэр прислонилась к косяку, сложив руки на груди. Браслеты звякают, соприкасаясь с массивными цепями на ее шее, которую так хочется свернуть.
Она почти не изменилась. Миндалевидные глаза, подведенные сурьмой, ловят каждое мое движение в поисках одобрения.
Поднимаюсь и, шаркая, плетусь к двери прямо по оставшимся чертежам. Они все равно бесполезны для моего замысла.
– Я же сказал, чтобы вы ее не трогали.
– Ты же не серьезно имел это… – Идэр прерывается на полуслове и меняет тему: – Ты выглядишь неважно, – с беспокойством тараторит она, протягивая руку к моей груди.
Замираю, стараясь не смотреть на нее. Ладонь холодная. Такая, как тогда. Столько лет прошло, а я помню, как держал ее за эту руку и надевал обручальное кольцо на палец. Как будто это было вчера.
Давай, вырви мне то, что ты так милосердно оставила от сердца, и покончим со всем этим.
Идэр нежно гладит шрамы под рубашкой. Напрягаюсь.
Балдахин, холодные подушки и рубиновое платье, сползающее с острых плеч на пол. Тихие шаги, как по песчаному берегу, нежные объятия и запах ладана, навсегда впитавшийся в бронзовую кожу и волосы цвета воронового крыла.
– Гордишься своей работой?
Она вскидывает брови, изображая удивление.
– Дорогой, я просто хочу помочь тебе.
Ее навязчивое желание спасти меня раздражает больше женоненавистничества Хастаха и глупой доверчивости Малена. Я не нуждаюсь в спасении и сочувствии. Мне не нужны любовь и жалость. Хочу, чтобы меня уважали и продолжали бояться.
– Не думаешь, что питать тайную симпатию к бывшему любовнику примитивно? – рычу я.
Она никогда не знала меры. Ни в чем. Как и я.
– Не думаешь, что общаться с бывшей невестой как с дерьмом – вдвойне примитивно? – Она говорит мягко, выводя пальцем невидимые узоры над сердцем.
Может, я действительно должен дать ей второй шанс?
Делаю шаг вперед, встав к ней почти вплотную. Идэр мешкает. Чувствую тепло ее дыхания на шее. Она гладит ключицы и спускается ниже, проводя кончиками пальцев по солнечному сплетению. Тошнит. От всего – от лжи, предательства, от которого ей никогда не отмыться. Поджимаю губы. Идэр хочет прощения, а я не могу отделаться от призрачного запаха разложения и гула голосов перед эшафотом, хотя так на него и не попал.
У нас не будет второго шанса. Первый был ошибкой, а я учусь на них. Во всяком случае, должен.
– Нет. Мы не просто мило общаемся. Это вынужденная мера.
Слегка толкаю Идэр плечом и прохожу мимо.
Я ненавижу ее. Презираю себя за жалость, которая мешает мне воплотить мечту в реальность, – покончить с ней раз и навсегда.
«Это не любовь», – повторяю я себе в миллионный раз.
Это крупицы человечности, что я сохранил вопреки ее стараниям.
– Ты же понимаешь, что нам нужно поговорить об этом? – зло кричит мне в спину Идэр. Отвечаю, не останавливаясь:
– В чем смысл говорить о том, чего больше нет?
Половицы скрипят под новыми кожаными ботинками. Хастах принес их сразу же после того, как я закончил беседу с младшей Романовой.
Идэр успокоится и оставит меня в покое. Когда-нибудь.
Может, мне тоже станет легче. Когда-нибудь.
