Куда представитель одного из самых влиятельных семейств держит свой путь? Вероятно, раз они двигались на Западные земли, то князь Золотых Гор, Витим Макконзенъярви, посещал своих ближайших союзников – чету Муониэльвен. Зачем ему понадобилось отправляться на Рваные Берега? Да еще и с таким ничтожным количеством охраны.
Амур сказал мне не забивать голову, но я не мог пропустить его взгляд, прикованный к удаляющейся карете. Зверь всегда знает больше, чем говорит.
Дорога до ближайшей деревушки заняла более двух часов пешего хода, а впереди нас ожидало еще столько же. Мы не остановились. Более того – Высь мы обошли за несколько десятков цепей, опасаясь встретить крестьян или охотников. Ноги ноют с непривычки, потому мне кажется, что походка стала дерганой, будто я иду вприпрыжку. Я шагаю один. Меня не расстраивает это факт.
Разве что самую малость.
Почему никто не хочет со мной общаться? Что со мной не так среди кучки преступников и головорезов? Разве то, что я боюсь крови, имеет настолько большое значение?
Конечно, имеет, нехотя признаю я, утирая сопли рукавом.
Мы двигаемся, держась причудливых теней можжевеловых зарослей и стройных сосен. Хастах ушел вперед и вернулся спустя минут двадцать. В его руках – две желтые листовки. Амур с озадаченным видом рассматривает объявления, Нахимов обиженно тыкает в рисунок.
– Они ограчат[9] за такое отвратительное портретное сходство!
Крепко прижимая бумаги к себе, я наблюдаю за остальными, выискивая то, что поможет мне сблизиться с ними. Идэр донимает Катуня. Он не прилагает ни капли усилий, чтобы хотя бы изобразить заинтересованность. Все его внимание приковано к своему карикатурному портрету. Инесса пристраивается по правую руку Разумовского и, встав на носочки, заглядывается на рисунок.
– В жизни ты в разы горячее.
Амур комкает лист, явно не желая демонстрировать нам сей шедевр. Катунь же, напротив, протягивает листовку мне. Я вижу большой нос, а потом уже глазки-бусинки на здоровенной харе. Подпись внизу листа гласит: «Катунь Нахимов – любовник Селенги Разумовской, наемник и предатель короны. Живым – пятнадцать тысяч серебряников. Мертвым – пять тысяч серебряников».
Нахимов, не унывая, шепчет мне на ухо так, чтобы все было слышно другим:
– Говорят, чем больше нос…
Хастах не дает другу договорить, смущенно перебивая:
– Мы поняли, что у тебя большой мозг. Нам хватает твоих эротических представлений в бане. Не надо озвучивать это при всех.
Амур усмехается, отдавая листовку Инессе. Девчонка вкладывает бумажку в свой дневник.
– Друг, зачем говорить, если можно показать?
Идэр выпячивает губы и хватает Нахимова под руку. Она рассказывает ему о прислужниках Богини Похоти: Страсти и Невинности, Любви, Ревности и Одержимости.
Нахимов лишь отпустил странную шутку, мол, все эротические пороки имеют женскую сущность и набожной Идэр не помешало бы поучиться. Авось, Амур бы и простил.
Идэр бьет Нахимова наотмашь, явно не оценив его юмора. Его шутки хоть кому-то кажутся смешными? Ну, кроме Инессы, именующей себя путешественницей между мирами.
Хвойный лес скрывает пасмурное небо за пушистыми кронами. Сегодня гораздо теплее, чем неделю назад, что странно, ведь наступил уже второй осенний месяц.
Катерина и Константин вернулись из мертвых, но уже ничего не будет как прежде. Даже когда наша семья жила неподалеку от Асквы, нам ни разу не удалось застать Новых Богов за сотворением чуда. После смерти и чудесного воскрешения их не выпускают за стены неприступной крепости в Святом Граде Дождя.
Амур и Инесса идут рядом, то и дело недовольно зыркая друг на друга. Она наотрез отказалась снимать его одежду, заводя шарманку всякий раз, как Разумовский пытался пригрозить переодеть ее.
– Почему такая большая разница? Пятнадцать тысяч и пять – нехилый разброс.
– От мертвого Катуня проку не больше, чем от коровьей лепешки, – удобрение, да корм червям. Он любит поболтать, потому нужен живьем.
Инесса хочет что-то сказать, но ее перебивает внезапно подошедшая Нева:
– Стивер?
Вздрагиваю. Девушка накинула платок, скрывая от возможных путников короткие белоснежные волосы.
– Добрый день, княжна, – учтиво мямлю я, поднимая выпавший из рук сложенный во множество раз лист бумаги. Он слегка испачкался о сырую траву.
Сохраню портрет Нахимова до лучших времен.
– Не против, если я присоединюсь к тебе?
Если бы мне когда-то сказали, что княжна возжелает моей компании, то я рассмеялся бы этому человеку в лицо. Или плюнул.
Сейчас главное – это показать ей, что я уверенный в себе человек. Парень. Мужчина. Сын военного хирурга и прелестной учительницы музыки. Сильный и утонченный, воспитанный не хуже дворянских мальчишек.
– Конечно. Это большая часть… Часть… Честь.
На обратной стороне убогого портрета Нахимова я нарисую себе открытку «Поздравляю, позорище».
Нева фыркает, прикрывая рот рукой. Смущенно отвожу взгляд.
– Давай без любезностей.
Киваю, продолжая следить за извилистой тропой впереди. Княжна идет так тихо, что мысль об убогости моей походки становится навязчивой.
Прыг-скок. Прыг-скок. Как кузнечик.
