После этого она уходит и передает эти имена Фифи, которая запишет их в журнал, взятый у Карло Фучелли, а потом они вместе закопают его в землю в палатке Фифи, потом поставят сверху кушетку, а когда война кончится, они вытащат журнал и назовут имена одно за другим.
Этторе дожидается, когда исчезнет кухарка, потом подходит к заднему борту грузовика. Он стучит пальцем по бамперу, привлекая внимание camionista. Я только посмотрю, говорит он.
Он засовывает голову под брезентовый верх, моргая от неожиданной темноты, ему тут же ударяет в нос запах пота и дерева, земли и засохшей крови. Этторе отворачивается: он никогда не смотрел впрямую на пленников. Он видел их только через видоискатель камеры, и то с единственной целью — передать их в идеальном дневном свете: их ценность измерялась балансом тени и резкости. Он нашел способы оставаться глухим к их мольбам и проклятиям, когда они поворачивались, замирая, словно танцоры, на краю скалы для его последней фотографии — их предсмертное изображение, может быть, единственная фотография в их жизни. Каждая фотография стала нарушением им клятвы, которую он дал самому себе, проломом в защите, которую он воздвиг, чтобы игнорировать свое превращение в того, кем стал: архиварием непристойностей, собирателем ужаса, свидетелем всего того, что вспарывает кожу, взламывает решительность и делает человеческие существа мертвецами.
В кармане его рубашки лежит письмо от отца: оно через материю обжигает его сердце, когда он заглядывает в кузов грузовика и видит то, что должно расстаться с собой, связанное нечто, которое вынудили признать эфемерность собственного бытия. На него накатывает волна сострадания к пленникам, которые смотрят на него в смятении и отчаянии. Ему хочется дотянуться и пожать руку ближайшему к нему старику, найти слова, объясняющие, что он никому не желает зла. Тело имеет ограниченные возможности — он хочет напомнить об этом старику. Мы все сотворены природой смертными. То, что случится с вами сегодня, в конечном счете ждет нас всех. Вы полетите вниз и погибнете, но тогда вы уже больше не будете ничего должны этому миру.
Мой собственный разлад с самим собой, добавил бы он, если бы имел надежду быть понятым, был медленным, ускоряющимся полетом на дно. Это было бесконечным падением, которое началось со слов: Сделай фотографию, soldato.
Вместо этого Этторе молчит и отирает лоб, жара сегодня такая же невыносимая, как всегда. Он дает возможность глазам привыкнуть: они ничем не отличаются от других, мужчины, женщины разных возрастов, мальчик, цепляющийся за руку отца. Жесткий лучик света падает на рубашку мальчика: она в травяных пятнах, словно он упал на бегу, зацепился за что-то, споткнулся на полной скорости, а отец не успел его подхватить. Все они что-то жуют, их рты двигаются в неторопливой синхронности, зубы тщательно пережевывают что-то, потом следует здоровенный глоток.
Что это? спрашивает он. Он удивлен грубостью своего голоса, тем, как легко он становится тем soldato, который нужен Фучелли. Как естественен этот переход к жестокости. Как легко озлобиться сообщениями о грядущей переписи, о том, что евреи теряют работу, о тех, кому запрещено пользоваться радио, о владельцах магазинов, которые больше не могут соблюдать шаббат в Ливии и Эритрее или свободно гулять по своим городам. Как просто было полковнику Карло Фучелли напомнить ему, что он чужой. Что он не итальянец.
Отец мальчика показывает на свой рот и пожимает плечами, глаза его щурятся и словно подернулись пленкой. Это лекарство, говорит он.
Одна из женщин роняет голову и улыбается.
Мальчик показывает на Этторе и кричит: Viva l’Italia! Его плечи сотрясаются от сдерживаемого смеха, другие пленники присоединяются к мальчику.
Этот звук раздражает Этторе. Он делает шаг назад, пораженный неуместностью смеха, его вульгарной легкостью. Пленные ждут его реакции, они смотрят с издевкой и презрением, эти нелепые существа еще не знают своей судьбы. Что есть чудо человека, если не эта темная решимость перед лицом ужаса? Ему было бы просто развернуться и пойти в свою палатку, сидеть там, пока не придет время подняться на холм и делать снимки. Было бы просто сделать вид, что этот день ничем не отличается от других. Но Этторе смотрит на безмятежные выражения лиц пленников, позволяет своим глазам вглядеться в их апатичные черты, грязные одежды, неухоженные волосы, и то, что он видит, есть подтверждение слов отца, сказанных давным-давно: Есть только один путь, сын мой, и это путь вперед. Это единственный настоящий выход.
