Аклилу стоит в шаге от этой какофонии, он подзывает ее к себе, грудь его рубашки забрызгана кровью. Он размахивает руками, проводит грязным рукавом по лбу, чтобы убрать падающие ему на глаза волосы: они слипаются от крови, текущей из раны близ уха. Он смотрит на нее взглядом, полным паники, прикрытой суровым блеском жестокости, эмоций, которые схлестываются в крике во весь его распахнутый рот, когда он выкрикивает ее имя. Он отходит от клубка тел: в форме и белой одежде, в касках и простоволосых, и Хирут на мгновение кажется, что он раскрывает ей свои объятия, зовет, чтобы крепко обнять, защитить от смерти. Потом ее взгляд ловит Астер в переплетшихся телах, на ней грязь и кровь, она то поднимает, то опускает руку, то поднимает, то опускает, клинок сверкает с ужасающей скоростью.
Помоги мне! Астер являет собой ярость и страх, вплетенные в одно простое тело, узел бешенства, склоненный над бездвижным и сломленным человеком.
Аклилу показывает, что она должна держаться подальше от схватки, а Астер зовет ее вперед. Хирут тянет к безопасности, но одна из винтовок соскальзывает с ее спины и оказывается в крюке согнутой руки, и она, у которой не осталось ничего, что по-настоящему принадлежит ей, понимает: другого пути у нее нет. Она кивает Астер, роняет лишнюю винтовку и бросается в клубок тел, кричит, закрыв глаза.
Она спотыкается о две ноги, падает на локоть, ударяется подбородком о грязный ботинок. Чей-то локоть находит ее челюсть, голова у нее дергается, Хирут слепнет от удара. Она вытягивает руки, старается понять, где она, как далеко упала. Целые тела разглядеть невозможно. Есть руки и ноги, торсы и колени. Она пытается встать, но Астер, которая тщится вырвать винтовку у ascaro, всей своей массой ударяется о ее спину. Астер осыпает солдата проклятиями, превращая звук в стену, и Хирут чувствует, что прижата к земле, распластана, и она знает, что так и умрет: придавленная множеством ног. Она выкидывает вверх свою винтовку, пытается высвободить ее, потом чувствует, что не может дышать, начинает ловить ртом воздух, ощущение удушающее и знакомое: темная ночь, она прижата к земле тяжелым телом Кидане, лежащего на ней. Хирут охватывает паника. Грудь ее стеснена, она начинает работать локтями, толкаться, лягаться, потом ее хватает чья-то рука и тянет, а она позволяет себя тащить, потому что девушки вроде нее ничего не знают о бунте, потому что девушки вроде нее ничего не знают о сопротивлении, потому что девушки вроде нее не знают ничего, кроме как жить, подчиняться и помалкивать, пока не придет время умирать. И потому она ничуть не удивляется, когда, подняв наконец голову, видит Кидане в пропитанной по́том форме. Он притягивает ее к себе, к своей груди, схватив ее за руку на тот знакомый ей манер. Хирут подается назад, видит его смущение.
И когда он снова берет ее за руку, показывает, что она должна уйти подальше от этого месива сражающихся тел, и говорит, А если ты носишь ребенка? Ты должна находиться в безопасности; Хирут чувствует, как ее охватывает свежий безупречный ужас, и она воображает себя абсолютно бессильной и достойной немедленной смерти.
Другого языка, кроме этого, нет:
Бабах, говорит она. Она поднимает винтовку, лежащую у ее ног, стучит себя в грудь и изображает нажатие на спусковой крючок. Бабах. Убей меня. Она отирает слезы со щек и произносит эти слова: Застрели меня. Бабах.
Волна облегчения уже накатывает на нее. Тугой узел, давно завязавшийся в ее животе, начинает развязываться. Чувство такое сладкое, что она не может сдержать улыбку, а потом начинает смеяться, она отворачивается от Кидане, видя, что он возвращается в схватку. Бабах, бабах, пожалуйста, застрели меня. Она достаточно близко от него, чтобы видеть его раскрасневшиеся щеки, руки в шрамах, пот на его шее, темные кудри, падающие на лоб. Она не знает, куда исчезла Астер. Она не может думать. Она здесь, где и должна быть, в центре мира, она свободна наконец-то.
Укрывшийся за баррикадой Этторе — его винтовка направлена на пустой холм за узкой полоской земли перед ним — видит эфиопа, который быстро приближается к ним. Испуганный этим зрелищем, он оглядывается на других soldati: все они ждут приказа хлынуть в долину внизу. Фучелли отправлял их волнами, удлиняя сражение для кинооператоров, растягивая атаку, разбрасывая группы по полю, разобщая точки соприкосновения. Полковника предупредили, что подкрепления эфиопов появятся в центре сражения, и теперь Этторе видит, что они будут обеспечивать кинематографический задник для ряда стычек, происходящих в долине.
Этторе устраивается у своей винтовки, наводит ее на бунтовщика. Он разглядывает эту пугающе одинокую фигуру, приближающуюся к ним, ощущает невероятность происходящего. Это наверняка актер, которого Фучелли послал на камеру, символическое напоминание о силе итальянцев.
Марио прижимается к винтовке, вены на его руках надуваются от усилия, которое требуется, чтобы сдержать дрожь в руках. Потом он медленно поднимает голову. Бог мой, говорит он, бог мой.
