Он пропустит вечерние молитвы, чтобы послушать музыку еще раз, прежде чем его советники придут обсудить планы на следующий день. Потому что только сегодня утром, когда до него дошли подтвержденные сведения об отравлении и кровавой бане, которую итальянцы устроили войску Кидане, смог он наконец понять суть истинного предательства Аиды: эфиопская принцесса не знала, в чем состоит долг разделенного на две части сердца. Она не могла постичь бремени, которым отягощена ее царская кровь. Это непростительное предательство. Ее мученическая невиновность заставляет Хайле Селассие замереть на месте: она словно забыла ярость и месть, она словно не знает других эмоций, кроме этой детской, глупой любви к человеку, который порабощает и убивает ее собственный народ.
И когда приходит известие о сокрушительных потерях, понесенных Кидане, Хайле Селассие вспоминает Рождественское наступление и искусную атаку Имру на силы Кринити. Он взвешивает унижение, подорвавшее боевой дух врага. Он думает о Десте, который собирает свои войска, чтобы продолжить сопротивление наступающему противнику на южном фронте. Наконец император встает перед пластинкой и чувствует, как укрепляется его решимость: они не ожидают наступления, а потому он сам пойдет в атаку. Они были приучены ко лжи, переложенной на музыку, а потому он будет атаковать их под боевые кличи его армии. Они воображают, что в этой стране полно Аид и впавших в отчаяние царей, готовых отдать свой народ в руки врага. А он покажет им, что в этой стране полно солдат и командиров, которые отступлению предпочитают атаку и скорее умрут стоя, чем станут жить на коленях рабами.
Его одолевает ярость столь сильная, что по его телу в уединении пещеры проходит дрожь, Хайле Селассие поднимает звукосниматель и убирает пластинку с вертушки. Он отодвигает граммофон в сторону, берет пластинку в две руки. Смотрит на нее, на ее гладкий черный винил, аккуратные и ровные канавки, выцветший ярлык с названием АИДА большими печатными буквами. А потом он кидает ее через все помещение с такой силой, что она чуть не разбивается. Он смотрит на нее, на ее упрямую прочность и медленно берет себя в руки. Он расправляет на себе форму, поднимает пластинку, засовывает ее в конверт. Кладет ее рядом с Библией, открывает книгу на стихе, который читал каждый день с начала войны: «Горе земле, осеняющей крыльями по ту сторону рек Ефиопских»[63]. Потом он склоняет голову и молится о мести и великом гневе тысяч армий.
Он вызывает своих священников. Он поднимает голову, отрываясь от молитвы ровно настолько, сколько нужно, чтобы ответить на вопросы, отдать приказы, уточнить дислокацию войск на картах и доклады. Он отсылает своих советников, игнорирует их взволнованные просьбы сделать это сейчас, ваше величество, атакуйте сейчас, единственное подходящее время. Он пишет письма жене и отправляет послания детям. Он отвергает сведения о строительстве итальянцами укреплений. Он подтверждает стратегию и назначает своих командиров атакующим колоннам. Он приказывает приготовить банкет в честь Дня святого Георгиса. Он чувствует сакральную мощь божества. Он ложится спать вечером, наполненный глубокой, неколебимой верой. Ему снятся царь Давит, голова Голиафа и тот единственный камень, выпущенный из пращи.
Вечером перед Днем Георгиса Хайле Селассие встает из-за своего рабочего стола. Надевает туфли. Разглаживает воротничок рубашки, подтягивает ремень. Он заводит граммофон, усиливает звук, становится по стойке смирно. Он слушает слова Аиды: O patria mia, O patria mia[64]. Он слышит гортанные звуки, издаваемые миллионом солдат, ворвавшихся во двор, чтобы забрать ее домой. Он слышит ветер, которые треплет пальмы, и хрип перенапряженного горла. Он слышит, как сотня вооруженных солдат издает оглушающий звук. Он слышит названия его возлюбленных городов: Адуа. Аксум. Мекелле. Гондэр. Харар. Дэссе. Аддис-Абеба. Они выстраиваются, как исполняющие свой долг солдаты, и целятся в его направлении, выкрикивая его имя. Хайле Селассие закрывает глаза.
O patria mia. Ora basta[65]. Ora basta. Император Хайле Селассие упирает руки в бока и стоит, широко расставив ноги. Он произносит это для себя, сначала на итальянском, потом на французском, потом на английском, потом на амхарском. Ora basta. Хватит. Достаточно. Прекратите. Смысл все тот же. Хайле Селассие прислушивается: Настоящий вождь — не камень, неподвижно лежащий на меняющемся приливе. Настоящий царь не прячется в себя, как зверь по ночам. Эта война не будет войной между двумя неподвижными силами. Это будет состязанием между божественной силой и безжалостной корыстью.
Ad atti Guerra risponderemo con atti di guerra! На военные действия мы ответим военными действиями!
