В тусклом мерцании свечей в пещере император отслеживает собственную тень. Он крутится перед этой нечеткой фигурой и выставляет вперед челюсть. Он опускает подбородок. Он складывает руки на груди и двигает головой из стороны в сторону. Он хмурится и переступает с ноги на ногу. Он — постоянное движение. Он — раскручивающаяся энергия. Он — агрессия, воплощенная в человеческой форме. Он проговаривает в темноте то, что должно быть произнесено при свете дня: Теперь все и начинается. Он повторяет эти слова снова и снова, руки то сложены на груди, то опущены; ноги то расставлены, то вместе; грудь выставлена вперед, спина прямая; челюсти плотно сжаты. Теперь все и начинается.
Есть клятвы, которые не дают этому миру распасться, обещания, которые невозможно отменить или не выполнить. Существует связь между правителем и его народом, между народом и землей, между землей и солнцем и между солнцем и земледельцем. Существует этот бессловесный обет, который приводит реку к дереву, а дерево к его небу, небо к птице, которая летит в новые земли и к другим царям. Но эта птица: она сворачивает в сторону, уходя от облаков дыма, когда маленький мальчик смотрит с вершины холма и дивится всему тому, что натворил человек. Потому что все опустошено: горящие города и горы в огне, руины домов и обрушающиеся церкви, кипящие реки, отравленная земля и поваленные деревья, взрывающиеся бомбы, задыхающиеся люди, разорванные на части тела и проникающие в долину облаченные в военную форму колонны, многочисленные и бессчетные, их винтовки стреляют, их штыки колют, их голоса возвышенны в песне Giovinezza, Avanti, O patria mia[66]. В хаосе и руинах император приказывает, приказывает, приказывает, и его солдаты встают, и падают, и снова встают, а ядовитые дожди все проливаются на пошедшую пузырями землю, а поскольку были даны клятвы, обещания и обеты, люди Хайле Селассие продолжают сражаться, хотя идут часы, напитанные кровью, а солнце медленно соскальзывает, чтобы укрыться за горизонтом, но император и его армия продолжают действовать, схватка, бросающая вызов смерти, продолжается, пока, наконец, не поступает приказ: Отступаем. Отступаем.
В убийственном зное послеполуденного солнца бежит Ворку, его ноги как крылья, его сердце — распухшая боль, что растет в его груди. Где-то под голубым пятном неба земля пульсирует равномерным эхом от поезда, который уносит императора еще дальше от его народа. О чем Ворку скажет в первую очередь? О плачущих солдатах, стоящих в строю перед их императором, прямых, как лезвие ножа? Или о грустных царских внуках, которые держат свои маленькие чемоданы и покорно ждут команды их няньки? Может, о походке императора — такой размеренной и неторопливой — расскажет он в первую очередь, о том, как император шагал от царской машины до поезда, а его тяжелые туфли царапали землю? Император убыл. Джан Хой уехал. Тэфэри Мэконнын сел в поезд и покинул страну. Может быть, об этом он скажет в первую очередь, дыша обожженными легкими, перекрикивая вздохи удрученных ангелов: Наш величайший воин оставил свой народ после поражения в Мейчеве и кровавой бойни у озера Ашанги. Он уехал. Он нас оставил.
Кидане видит Хирут и Аклилу — два стройных силуэта, вытравленных в сером свете, они разговаривают, возражают друг другу с вежливостью недавних друзей. Кидане слышит проникающую сквозь полутьму переливчатость в голосе Хирут и более низкий ответ Аклилу. Они встряхивают одеяла, скидывают с них листья и землю, аккуратно накрывают раненых. Они выворачивают наизнанку
