Пленник висит там весь день, а когда солнце закатывается за горизонт, легкий ветерок принимается гулко стонать на холмах. Этторе нащупывает нож, вставляет в камеру новую катушку с пленкой. Фучелли приказал ему заснять дерево на фоне изменяющегося света и заверил его в полной безопасности. На дороге у подножья холма усилено охранение. Дополнительные часовые стоят на постах, наблюдают — не готовит ли враг в каком-нибудь месте атаку. Не считая восьмерых человек у дерева, в нескольких шагах от него расположились в качестве подкрепления еще четверо. Этторе опирается о бревно, которое притащил от кострища, и скрещивает ноги. Ландшафт пульсирует красками умирающего дня. У него в кармане лежит аккуратно сложенный лист бумаги, подготовленный для письма родителям, которое он собирается написать, когда для фотографирования станет слишком темно. Он попытается, не нарвавшись при этом на цензуру, расспросить о том, как идут дела дома. Не все письма проверяются, но немалое количество попадает на стол цензора. Он должен найти способ спросить, правда ли, что отец может потерять работу, есть ли у них проблемы с подтверждением их итальянского происхождения, правда ли, что перепись собирается пересчитать всех евреев, живущих в Италии. И, мама, хочет написать он, как быть, если мы никогда не были религиозными людьми, если мы с папой верим только в то, что видим своими глазами?
Он работает, пока позволяет свет. Дерево он использует в качестве задника. Он смещается, чтобы выделить висящее тело, потом замыливает его за резкими очертаниями каски, поставленной на камень в виде реквизита. Он подходит так близко к телу, что в фокусе остаются только мертвые руки. Потом он делает фотографию, на которой в центре внимания мозолистые ступни босых ног. По мере работы его состояние меняется с неловкости и нежелания на тихую убежденную уверенность: это лучшие из фотографий, какие он когда-либо снимал. Он ни минуты не сомневается в этом, и на миг этого знания ему достаточно, чтобы не замечать охранение: солдаты смотрят в его сторону, озадаченные его дотошными действиями. Позднее яркая луна позволит ему завершить еще одну серию фотографий.
Из этого состояния забытья его выводит полковник Фучелли, который, поднимаясь по короткому склону, закуривает сигарету. Полковник делает глубокую затяжку, а потом выпускает воздух с длинной нитью дыма. Он машет.
Ты это видел? Полковник Фучелли достает из кармана сложенную телеграмму. Они пытаются разделять итальянцев и местных даже за пределами крупных городов? Это что — мы не сможем жить с нашими женщинами в горах? Я не смогу совокупиться с местной женщиной под страхом тюрьмы? Он смеется. Пусть только попробуют. Фучелли смотрит на него и кивает, когда Этторе поднимается на ноги.
Я что-то слышал об этом, синьор, говорит Этторе. Он стряхивает землю с формы. Эта новость пришла из Асмары, слух, подтвержденный водителями грузовиков. В Массаву прибывает пароход, полный итальянских проституток. А еще было сообщение о грядущем увольнении из университетов профессоров-евреев и офицеров-евреев из армии, этот декрет объявляет вне закона всех иностранцев, ищущих итальянского гражданства, запрещает евреям появляться в общественных садах, на пляжах.
Новости из Италии тоже дурные, добавляет Этторе. Потом замолкает.
Фучелли смотрит в папку. Как только страна начинает строить империю, ей нужно определить, кто есть кто. Полковник разглядывает его так долго, что Этторе становится не по себе. Ты не причащался у священника, когда он приезжал, говорит полковник.
Не причащался, синьор.
Ты не ходишь на мессу, не молишься перед едой. Полковник улыбается, видя удивление Этторе. Я все замечаю, soldato, в особенности если речь идет о тех, кто играет важную роль в задании. Оба родителя евреи?
Этторе ошарашенно смотрит на него. Я не верующий, говорит он. И мои родители тоже. Мы просто итальянцы, и только.
Все во что-нибудь да верят, soldato. И мне все равно, что Рим решает делать в Италии, говорит Фучелли, мы здесь для того, чтобы победить в войне. Они начинают с местных, потом перейдут на нас, других итальянцев. Полковник стряхивает пепел с горящей сигареты. Тебе придется подходить к этому с умом. Мы должны держаться друг за друга.
Часовые ходят близ дерева. Их фигуры теперь превратились в стройные силуэты, что расхаживают по сгущающейся тьме.
У меня хорошие солдаты, говорит Фучелли, но то, что делаешь ты, — это кое-что другое. Он раскидывает руки отрепетированным, как кажется, жестом. Древние римляне оставили нам свои тексты и картины. Свои статуи. Мы оставим после себя фотографии и пленки. Он кладет руку на плечо Этторе, сжимает его. Фучелли смотрит на дерево, потом на часовых неподалеку. Возвращайся в свою палатку, Наварра, говорит он. Здесь больше делать нечего. Знаешь что, пойдем-ка вместе.
