Я разговаривал сам с собой. Рассказывал себе сказки, вспоминал легенды о Симеоне Красном, Касии Сулье и Сиде Артуре. Декламировал отрывки из «Истории Александра Великого», «К самому себе» Марка Аврелия и «Книги разума». Пел песни, которым меня еще в Колоссо научили Паллино с Хлыстом и те, что за долгие годы слышал от Валки. Одним словом, коротал время и боролся с тишиной как мог.
Но тишина все равно одолевала, и со временем я перестал бродить по темнице, словно тигр по клетке, и ограничился тем, что тихо бормотал себе под нос. Я все меньше и меньше спал, и пусть мои раны затянулись, меня одолела какая-то непонятная слабость, усиленная грустью оттого, что мои друзья были мертвы или пленены. Но во мне еще теплился последний, пугающий лучик надежды, который не позволял все время грустить.
Я не готов был это принять. Не готов был выбрать.
Дверь открылась, и ее скрип вытащил меня из унылого пространства между сном и явью.
–
Я медленно пошевелился, не в силах сразу подняться от недосыпания. В пещеру вошли пятеро воинов Пророка в блестящих черных доспехах с эмблемой «Белой руки» на груди.
–
«Держите его, чтобы не дергался!»
Один, в темно-синей накидке поверх доспехов, символизировавшей офицерское звание, стоял в стороне, пока остальные держали меня и надевали наручники. Я не сопротивлялся, и солдаты грубо подняли меня, расцарапав кожу когтями.
Спустя долгие дни и недели молчания язык не слушался.
– Куда вы меня ведете? – спросил я.
Они непонимающе моргнули, один дал мне подзатыльник. Я повторил вопрос на сьельсинском.
Офицер осклабился прозрачными зубами, но не ответил.
– А Великий точно запретил нам позабавиться? – спросил один из воинов, наклонив рогатую голову.
– У меня уже сил нет вынашивать! – ответило Гурана.
– Так засунь его куда-нибудь еще, – огрызнулся командир. – Это для князя!
Даже спустя почти три столетия я не полностью овладел языком ксенобитов. Безусловно, меня можно было считать едва ли не главным экспертом в Империи, но нам по-прежнему были неизвестны многие аспекты сьельсинской культуры. У сьельсинов не было городов и библиотек, информация передавалась из поколения в поколении почти исключительно устно, благодаря хранителям-баэтанам вроде Танарана, и смысл этого обмена репликами был мне до конца не ясен.
Однако я догадывался, о каких забавах говорило Гурана. Несмотря на голод и сонливость, я понял, что мои враги только что открылись для меня с новой ужасной стороны. Сьельсины были гермафродитами, однополыми существами, но при этом имели две роли, активную и пассивную, – акаранта и иэтумна. В начале войны считалось, что сьельсины размножаются подобно нам, осеменяя друг друга, но все оказалось сложнее. Они размножались при помощи партеногенеза, и любой из них мог самостоятельно зачать себе ребенка, который являлся его генетическим дубликатом. Вместо того чтобы осеменять партнеров, сьельсины подселяли к ним уже готовых эмбрионов, после чего зародыш приобретал некоторые генетические черты носителя. Таким образом ребенок, изначально бывший точной копией одного родителя, получал черты другого. Наши маги называли этот процесс «чародейством». Более того, если второй родитель не желал вынашивать плод, то мог на малом сроке передать его другому, так что ребенок становился продуктом не двух, а трех или даже более родителей.
Но я и представить не мог, что носителем не обязательно должен был быть представитель сьельсинской расы.
Меня едва не стошнило, но я ничего не сказал потащившему меня из камеры офицеру.
Чем дальше мы уходили, тем громче по коридору разносились крики. Сьельсин в железной маске провел мимо нас группу скованных цепью людей-рабов в ошейниках. В тусклом красном освещении невольно рождались ассоциации с попаданием в ад после смерти. Конвоиры бо́льшую часть пути молчали, сопровождая меня по витой лестнице, вырубленной прямо в скале. Бледные стены с низко повешенными светильниками слабо отсвечивали рыжим. Мы поднимались все выше и выше.
