— Ну, котятки, папа уходит! — пробасил Булганин юным созданиям, которые лежали голышом, в рядок, повернувшись на животики, и игриво болтали ножками. Николай Александрович залюбовался их аппетитными телами с гладенькими попками и заулыбался.
— Почему ты от нас уезжаешь?! — оборачиваясь к Николаю Александровичу, прощебетала Алена.
— Не бросай нас, Колюся!
— Надо, котятки, надо!
— Не уезжай!
— Не уезжай, пожалуйста! — поднялась навстречу Таточка. Она стояла перед маршалом во всей своей девичьей красе, высокая, совершенно обнаженная, зовущая. Булганин взглянул на ее божественную грудь и обомлел. Подруги, смеясь, утянули маршала на постель.
— Сдаюсь, сдаюсь! — подняв руки, не сопротивлялся министр.
— Мы тебя не отпускаем, мы тебя еще помучаем! — придвигаясь вплотную, пела Аленка.
Тата снимала с мужчины халат.
— Не отпускаем, не отпускаем! — целуя маршала, шептала кареглазая Алена, прильнув к самому сердцу.
— Я тебя съем! — наваливаясь на полногрудую Тату, зарычал Николай Александрович.
Комната потонула в хохоте и визге.
Булганин стоял на крыльце и наблюдал, как его черный лимузин разворачивается и подъезжает к парадному.
— Кто придумал спектакль такой, на девчатах только фартуки оставить? — припоминая вечер, поинтересовался маршал.
— Я, — краснея, признался Маргаритов.
— Выдумщик ты, Борис, молодец!
— Служу Советскому Союзу! — отчеканил начальник Хозуправления. Маргаритов был на седьмом небе.
— Девчата на тебя не обижаются?
— Упаси бог!
— Смотри, Боря, не обижай, хорошие они! — Булганин пожал полковнику руку. — Через неделю жди.
— Очень понравилась маршалу наша выдумка, — хвастался полковник Нине Михайловне, — надо в следующий раз что-нибудь новенькое организовать, может, какое представление разыграть?
— Да чего тут выдумывать, Борис Фомич! Запустим к нему не двух, а сразу четырех девок — вот и все представление! — хмыкнула сестра-хозяйка. — А во что их вырядить или как раздеть, вам, мужикам, видней!
Машины шли плавно, не ехали, а плыли по асфальту. На всю дорогу понадобилось чуть более часа. Николай Александрович даже немного вздремнул и проснулся лишь у самого Огарево, прямо перед хрущевскими воротами.
— Не ругаешься, что с кровати поднял? — поздоровался Никита Сергеевич.
— Вставать-то когда-то надо! — зевая, пробормотал Булганин. — Чего звал?
Хрущев, морща нос, произнес:
— Берия письма пишет.
— Кому?
— Нам, членам Президиума, — Никита Сергеевич протянул Булганину листок. — Читай!
Маршал надел очки и углубился в чтение.
— Прощения просит, согласен на любую работу, — опустив бумагу, проговорил маршал. — Чего его теперь, выпускать?
— Ты до конца дочитай.
— Длинное слишком. И так понятно, раскаивается, — без интереса ответил Николай Александрович.
— Читай, читай!
Булганин снова принялся за чтение. Хрущев взял лист бумаги и стал сворачивать самолетик, с утра пообещал Илюше сделать эскадрилью.
— Это же надо, как разошелся — мы за казни в ответе! — возмутился маршал. — Мы, пишет, расстрельные списки подписывали! Ну, дает!
Хрущев исподлобья взглянул на друга.
— А разве не подписывали?
Булганин замотал головой.
— Специально никто не подписывал, я, по крайней мере! А тебе известно, что Лаврентий арестованных пытал? Пыточные в каждой тюрьме оборудовал, люди мук не выдерживали и в камерах вешались! Спроси Костю Рокоссовского, он расскажет. Берия собственноручно подследственных истязал, а некоторых сам стрелял, ничем не гнушался! А теперь нас обвиняет, что мы главные! — От возмущения Николай Александрович раскраснелся.
В письме говорилось, что если Лаврентия Павловича не отпустят, компромат на членов Президиума Центрального Комитета, а точнее, доказательства участия каждого в кровавом насилии, выйдет на свет. Булганин отложил бериевское письмо и обескуражено посмотрел на Никиту Сергеевича.
— Ты, Никита, вспомни, как было? Сталин на обед позовет, обедаем, выпиваем, а он неожиданно спрашивает: «А вы знаете, что Родионов предатель, затеял в Ленинград столицу перевести?! Знаете?!» — Мы, как куколки: «Не знаем!» — «Хорошо об этом стало органам известно, — продолжает. — Что с ним делать будем? Может, расстреляем, пса, и всю группу заговорщиков!» — «Расстреляем!» — Каганович кричит. А мы киваем — куда деваться?! — вспоминал Булганин. — Поскребышев, шнурок, каждому тыкал, где расписаться. Так эти проклятые протоколы рождались. И кто мы — палачи? Мы подневольные холопы! Не распишешься, сам в тюрьму пойдешь. А кто евреев на Красной площади вешать хотел?
— То Иосиф! — мрачно отозвался Хрущев. — И не вешать, а головы хотел рубить!
— Да, головы им отрубить, топором, как в старину! — припоминал Николай Александрович. — А мы причем?
Хрущев пожал плечами.
— А Берия тогда — рубить, рубить! Он специально преступления выдумывал, чтобы Иосифу угодить. Мы расписывались, а он убивал. А теперь — мы в ответе. Х… ему!
— Он и про меня пишет, что я МГБ курировал, Игнатьеву команды давал. Дочитал?
— Дочитал.
