— Индустриализация страны прошла за счет тотального ограбления крестьянства, — высказался Маленков.
— Когда я на Украину попал, там был жуткий голод, — припомнил Никита Сергеевич, — засуха землю жрала, а хлебозаготовки — умри, но дай! Тяжелейшее было время. Сейчас вроде легче, а дожились до того, что работать не хотят и спиваются! Но выход, Егор, есть, крепкий выход.
— Что?
— Новые места. Об освоении целины говорю. Казахская степь, Сибирь — там будущее! Если работать разучились, как ты ржавчину снова в металл превратишь?
— Не считаю, что положение в средней полосе столь трагично, — затряс головой Маленков. — Поправится дело. А по целине — не уверен!
— Я выход ищу! — выпалил Никита Сергеевич.
Маленков продолжал:
— Жить на селе трудно, но легче, чем раньше. Мы вот коллективизацию вспомнили, а разве можно сравнить то время с тем, что сейчас? Тех, кто не отдавал хлеб, расстреливали, в лучшем случае высылали. Нам, Никита, надорваться нельзя. Человеку надо дать чуточку свободы, чуточку надежды, и лишнюю копеечку дать.
— Дать — да, но не перебарщивать, не расхолаживать! — доказывал Хрущев.
— Ты Ленина почитай. Собственник быстрее страну накормит, так Ленин пишет.
— К НЭПу не склоняй! Революцию не для того делали, чтобы одни жирели, а другие батрачили! Забыл, что во главе угла стоит пролетариат и крестьянство, ради их благополучия царя прогнали!
— Да какое благополучие, если жрать нечего! — злился Георгий Максимилианович. — Едим-то каждый день, и завтракаем, и обедаем, и ужинаем, а если есть нечего, тогда какое настроение? Вот и сделалось у людей сознание короткое, не верят никому. Ты пойми, если человек за свой труд гроши получает, зачем ишачить? Помещик о крепостном лучше заботился. А у нас одно слово — отдай! Потому и толку нет. Это тебе не кино «Кубанские казаки», со столами, от яств ломящимися, где в платьях цветастых девушки-невесты разгуливают. Тяжело нынче крестьянину.
— Думаешь, у рабочего стол богаче? — не уступал Хрущев. — Ничем не богаче и работа не легче! Заводские впроголодь живут! Хорошо летом фруктов с овощами поесть получается, но не у всякого рабочего есть сад-огород. В среднем советский человек съедает 200 килограмм хлеба в год и 180 килограмм картофеля, а в Америке 78 килограмм хлеба и 52 картофеля, ловишь разницу? Почему американец меньше хлеба и картофеля ест? А потому, что там еще и овощи едят, и мясо, и масло, и яйца кушают, и молоко. А у нас картошка да хлеб главные продукты! Это мы с тобой можем себе кровянку позволить, — горячился Никита Сергеевич. — Вот, к примеру, мяса американец в год съедает 82 килограмма и 380 штук яиц, а наш брат мяса — в три раза меньше, а яиц — в пять, такая арифметика! Фрукты и овощи я в расчет не беру. Где рабочий фрукты возьмет, на заводе сады не сажают! Крестьянин хоть какое-то разнообразие имеет!
— Выжали разнообразие, досуха отжали! — сопел Георгий Максимилианович.
— Мы, Егор, про крестьян проговорили, налоги снизить решили, денег прибавить, так?
— И долги списать, — дополнил Георгий Максимилианович.
— И долги.
— Принимается! — кивнул председатель Правительства.
Хрущев обежал Маленкова и застыл перед ним.
— Я тебе начал про рабочих толковать. Давай при заводах подсобные хозяйства заведем, чтобы оттуда фрукты и овощи везли? — предложил Никита Сергеевич.
— Здравая мысль!
— Скоро Пленум ЦК и Сессия Верховного Совета, вот и раскрой глаза на рабочее обеспечение, блесни. Это тебе такой флаг будет! — высказался Хрущев.
— С этого и начну!
— Начни, начни! Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше! — с расстановкой проговорил Никита Сергеевич.
Компания вышла на проезжую дорогу, ведущую в направлении села Успенское.
— Может, к Анастасу завернем? — передоложил Никита Сергеевич, и, не дожидаясь ответа, повернул в сторону Калчуги, где обосновался Анастас Иванович Микоян.
Вечером, передавая жене разговор, Георгий Максимилианович заметил, что в словах Хрущева много здравого смысла.
— Что ты все за ним повторяешь, как попугай?! — недовольно отозвалась Валерия Алексеевна. — Что ты его безоговорочно слушаешь?
— В сельском хозяйстве он лучше понимает.
— Значит, бери его идеи на вооружение, заявляй сам об этом! — веско проговорила жена. — И помни, сегодня Хрущев четвертый человек в государстве. Ты, Егор, первый, ты! Хрущев пусть идеологию укрепляет!
— Сельское хозяйство — краеугольный камень экономики, — наморщил лоб Георгий Максимилианович.
— Сельское хозяйство! — нараспев передразнила супруга. — Хрущев не за сельское хозяйство переживает, он на твое место метит, на место председателя Совета министров, как ты до сих пор его не раскусил!
— У Никиты амбиции есть, — уныло подтвердил Маленков.
— А ты как завороженный его слушаешь! — не унималась жена. — Бери дело в свои руки. Кто в ЦК по кадрам, Суслов?
— Нет, Поспелов.
— Твой человек?
— Можно сказать мой. Я его Сталину привел.
