Смеркалось, жасминовые кусты обступала тень. Только-только вспыхнувшие фонари были неяркими, расплывчатыми в бледно-сиреневых, робких сумерках. Теплый ветерок вздыхал, поглаживая пышную листву и, как шаловливый щенок, укладывался спать на крыльце, перебирая непонятно откуда взявшиеся там одинокие лепестки.
— Ну что, Нинуля, пройдемся? Смотри, небо какое красивое — словно волшебным огнем горит! — ласково обнимая жену, проговорил Никита Сергеевич.
Они стояли на террасе и смотрели на гаснущий закат.
— Лето кончается, Никитушка!
— Кончается, моя дорогая!
Нина Петровна, взяла любимого супруга под руку, и они двинулись по тропинке.
— Яблоками пахнет! — оглядывая сад, куда привела дорожка, сказал Никита Сергеевич.
Он оставил жену, подошел к ближайшему дереву и стал подбирать с земли опавшие яблоки.
— Никитушка, лучше с ветки сорви!
— Нет, Нина, эти самые зрелые, потому и упали.
Хрущев протер одно, почти прозрачное яблочко носовым платком и надкусил.
— Замечательное! Прямо мед!
Осмотревшись, он подобрал другое, тоже обтер и протянул жене.
— На-ка, попробуй!
Нина Петровна откусила.
— Разве не мед? — улыбался Никита Сергеевич.
— Мед, но лучше с дерева рвать.
Хрущев набрал с десяток крупных яблок и выложил на край дорожки.
— На обратном пути заберем, сок сделаем. У нас давилка есть?
— Есть.
— Жалко, что столько добра пропадает. Надо ребятам с охраны сказать, пусть берут.
— Да они и так за яблоками сюда приходят, — рассмеялась Нина Петровна. — Ты что, думаешь, мы им запрещаем?
— Ничего я не думаю, просто яблоки жалко. Из яблок и варенье замечательное получится, и сок, а если высушить, на компот пойдут. Никак не научимся ко всему по-хозяйски относиться! — расстраивался Никита Сергеевич.
На небе вспыхнули первые звезды. Супруги повернули к реке. Воздух звенел кузнечиками, мошками, где-то вдалеке гулко отозвалась кукушка.
— Кукует! — прислушался Никита Сергеевич.
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть… — стала считать «ку-ку» Нина Петровна.
— Не считай, — остановил муж, — что на роду написано, то и случится, никакая кукушка не исправит. Давай лучше вечер слушать. Чуешь, какая благодать?
Было чудесно. Повсюду звенела чуткая девственная тишина Подмосковья. Пара не торопясь спустилась к реке. У мостков, в мелкой, поросшей камышами заводи, покоилась одинокая лодка.
— Наша? — спросил Никита Сергеевич.
— А чья? — удивилась жена.
Он толкнул лодочку ногой. По воде побежала рябь.
— Давай уплывем, Ниночка, далеко-далеко, на край света! — с придыханием проговорил Никита Сергеевич, и смело шагнул вперед. Под его грузным весом суденышко заходило ходуном и накренилось, но Хрущев удержал равновесие.
— Иди ко мне! — позвал он жену.
Женщина заторопилась к мужу. Лодку сильно качнуло.
— Испугалась? — Никита Сергеевич бережно поддерживал любимую, пока она устраивалась на корме, сам же уселся посередке. Так они и сидели друг против друга, продолжая держаться за руки.
— Хорошо как! — сказала Нина Петровна и прислушалась.
Тысячи ночных звуков — голоса птиц, насекомых, плеск реки, шум деревьев и шелест трав, смешиваясь с запахами уходящего лета, завораживали.
— Сказочно! — прошептал супруг.
— Смотри, звезды на небе яркие-яркие, а луна какая!
Никита Сергеевич, прищурившись, посмотрел на небо.
— Глаза уже не те, Нинуля, но луну отлично вижу! — вдыхая сочный воздух заливных лугов, проговорил муж и начал читать стихи:
— А жизнь — живая, — улыбнулась женщина.
— Да, живая, — подтвердил Никита Сергеевич. — Живая жизнь, звонкая, прекрасная. А мы это чудо топчем, деремся, завидуем, предаем друг друга! Неужели так в мире установлено? Надо ли все это насилие? Кому? Зачем? Я, Нина, думаю, как людям помочь, как лучше сделать? Помогаю, чем могу, искренне, бескорыстно, но потом часто огорчаюсь — многие портятся, испытаний не выдерживают, мельчают. Не все, конечно, далеко не все, но многие, — вполголоса добавил он. — Страшно за них, несчастных, запутанных в человеческих страстях. Как их перевоспитать?
— Как ты их перевоспитаешь, Никита? — вздохнула жена.
