— Поспелова поближе держи. И то, что Серова Хрущев в госбезопасность протащил, опасно, — строго глядя на мужа, учила Валерия Алексеевна. — И Жуков фактически его одного слушает. Получается, что госбезопасность и военные в хрущевских руках. Одно хорошо, человек он недалекий, безграмотный. Ты их позови, Жукова с Серовым, приласкай.
— Я воевать с Хрущевым не собираюсь, это опасно, — занервничал Маленков.
— Да не воюй! Я не хочу, чтобы ты с кем-то воевал, просто людей к себе приблизь, приручи, покажи, что ты им друг.
— Не мешай, Лера, я спать буду! — и Маленков повернулся на другой бок.
Двери закрылись и ее внесли в церковный придел, внесли и примостили на скамеечке, которые обычно расставляют вдоль стенок, и которые предназначены специально для престарелых или немощных людей.
— Привезли. Жива! — сообщил батюшке церковный староста.
Отец Василий поспешил к входу. Марфа сидела на том же месте, где ее оставили, лицо женщины светилось радостью: по благовонию ладана, по неспешному говору вокруг, под сладкое разноголосье, повторяющее драгоценные слова молитвы, поняла она, что оказалась, наконец, в Его доме, в Божьем, и все муки, все испытания ее позади.
Никогда Марфа не боялась лишений, не отступала перед злом, до последнего убеждала заблудших, призывая к милостивой вере Господней, боролась за душу каждого, пусть даже самого падшего человека, и чтобы не творилось в далеком лагере, всегда стояла на своем.
В самом начале июня всю Южную улицу лагеря, состоящую из низкой череды бараков, до отказа набитых теми, кого с ненавистью называли «кулацкими выродками» и «врагами народа», кого не добила мрачная дорога сюда, не сгубили суровые тюремные порядки, кого регулярно грозились пустить в расход, — всех их вдруг объявили помилованными. Так из Архангельской глубинки отправилась она в Смоленск, к сестре. Люся в пятнадцать выскочила замуж и уехала к мужу.
К сестренке торопилась Марфа, а куда ж еще? Кроме сестры никого на свете у нее не осталось, родители умерли еще по пути к Пениге, отца удушил лютый кашель, мама убилась, сорвавшись в глубокую яму близ Верпольского монастыря, за которым простирались безмерные владения Кулойлага. Если бы Марфа была рядом, она бы родимых уберегла! Но еще при аресте разбили семью, и только во снах, как в книгах, читала любящая дочь горестные вести о близких. В каждой молитве поминала она ушедших в мир иной родителей, оплакивая их, милых, любимых. Но и рядом смертей было немало: работа до изнеможения, недоедание, холод, болезни, делали черное дело.
«Отмучился!» — увидев, как волокут к яме очередное скрюченное тело, вздыхал щуплый марфин сосед, который никак не мог согреться, прошагав и проехав в продуваемых насквозь телятниках — неотапливаемых вагонах для перевозки скота, не одну тысячу километров, чтобы, наконец, оказаться здесь, на окраине мира, вовсе не для совершения трудового подвига «во имя мира и счастья на земле!», а отрабатывая позорную 58-ю статью, беспощадную, равнозначную по ужасу разве что смерти. С рассудительным видом осужденный за измену Родине Иван Прокопьевич, оставленный при медчасти, рассуждал про страшные ликвидационные лагеря, созданные специально для уничтожения людей, где каждый день лютые пули прерывали жизни несчастных, и куда ни он, ни Марфа по милости божьей не угодили. Иногда десятками, а чаще — сотнями уходили там страдальцы на небо. Провизор хвастался, что счастливый: и на Лявлинском тракте не попал в преисподнюю, благополучно миновал Мезень, не отписали его на Соловецкие острова. Всех пугали Соловками, но и в Мордовии, и в Коми, и на Колыме, и в Приморье повсюду имелись места для человечьей расправы. Эти ужасные госзаведения непременно поминались в речах его с каким-то торжественным смыслом: ведь делил он заключенных на «счастливых» и «несчастливых», несчастливые и оказывались в логове дьявола.
