Даже в тех случаях, когда происходили государственные визиты, Хрущев мог ляпнуть что угодно, не научился сдерживать эмоции, которые фонтанировали в его возбужденном сознании. Нет-нет, и он обрушивался на капиталистическую систему, обличал богачей, грозил расправой, призывал к неповиновению. Внезапно понимая, что ушел «не туда», сводил сказанное к шутке, употребляя в речи много плохо переводимых на другие языки русских пословиц, поговорок, мог при всех смачно высморкаться и, тем не менее, импонировал Западу. Запад его признал, ведь Хрущев перевернул советские стереотипы, с высокой партийной трибуны обрушился на самого Сталина, обвинив его в смертных грехах. Он не побоялся поставить вопрос о замене министра иностранных дел, одиозного ортодокса Молотова на образованного и молодого философа Шепилова, хотя последний не мог активно влиять на международную ситуацию, не чувствовал ее как искушенный и осмотрительный Вячеслав Михайлович. Смещение с поста Молотова также записали Хрущеву в плюс. Чтобы отказаться от узурпировавшего свободу тюремного прошлого, окончательно порушить трагическое сталинское средневековье, Хрущев вводил в Президиум ЦК новых людей, которые безоговорочно принимали его сторону.
Хрущев пока не прогремел на весь мир, но имя его стало широко известно. К Хрущеву начинали прислушиваться, именно с ним считали возможным вести диалог, ведь он являлся руководителем Коммунистической партии, а в советской стране, Компартия выступала главной направляющей и организующей силой общества, решала, контролировала и указывала, казнила и миловала. Ни одну государственную должность нельзя было занять без одобрения Президиума ЦК. Хрущев сделал Президиум главенствующим органом. Опальный Маленков и перерожденец Берия хотели перенести полноту власти в правительство, а партию держать на вторых ролях, чтобы, в конце концов, свести ее на нет. Не удалось. Вот и получалось, что именно Хрущев заправлял в стране Советов.
Корифеи международной политики обратили внимание, что расстановка сил в Советском Союзе поменялась, что Хрущев все увереннее подбирал бразды правления, все круче командовал, все крепче тянул руль на себя.
— Пошли на воздух, — умоляюще попросил Булганин. — Меня в помещении выворачивает.
— Я буду в голубом! — воскликнула Леля и приложила к груди покрытое голубыми блестками платье. — Я такая воздушная! Представляешь, я сама его сшила!
Она застыла перед зеркалом. Сергей приблизился к ней. Его глаза светились.
— Лелечка, солнышко! — он притянул любимую к себе.
Юноше хотелось целовать ее, снова и снова припадать к горячим родным губам, говорить ласковые слова, гладить, бесконечно прикасаться к шее, щекотать еще не огрубевшими усиками, которые он ни разу так и не сбрил, сладкую кожицу, маленькие милые ушки! Сергей уже не мыслил себя без улыбчивой, заразительно задорной Лели, ему казалось, что жизнь теперь состоит из улыбок, вздохов и слов этой смуглой кареглазой испанки.
Леля подставила губки для поцелуя и сразу же отвернулась:
— Не сейчас, Сергуня, потерпи! — и снова закружилась перед зеркалом, прикладывая к себе платье. — Я тебе нравлюсь?
— Ты — фея! — произнес обожатель, пытаясь поймать ее в объятья.
С того момента, как Сергей ворвался в комнату к Леле, отношения их приняли совершенно другой характер: начав целоваться, они уже не могли остановиться, только целоваться им было негде, дома — люди, на улице — люди, а они так желали друг друга! Получалось уединяться лишь в подъезде Лелиного дома, на лестничной площадке между пятым и шестым этажами. Теперь каждая их прогулка оканчивалась жаркими объятьями в подъезде. Юноша жадно припадал к девичьим губам, неистово прижимая желанную подругу, и она отвечала взаимностью, не сопротивлялась, позволяя себя ласкать, и, чуть приоткрыв ротик, с наслаждением отдавалась этим умопомрачительным лестничным поцелуям, ждала их снова и снова.
«Если б это был не подъезд, если б мы были одни!» — вздрагивал от возбуждения Сергей, пропуская руки под пальто и дальше, за кофточку, туда, где билось горячее девичье сердце.
Поцелуи казались бесконечными, головокружительными, ему и ей не хотелось прощаться, они уже и не верили, что когда-то обходились друг без друга.
— Ты наденешь темный костюм и лиловый галстук, тот, что я подарила! — не допуская возражений, командовала испанка. — Я буду в этом платье. Так и пойдем на бал!
На филологическом факультете Московского государственного университета 4 мая объявили днем весны. На этот день был назначен бал. Студенты готовились к такому событию загодя.
