— Еще как получится! — академик разгреб золу, вырыл неглубокую ямку, засыпал туда треть ведерка картошки, и тут же укрыл переливающимися от жара углями. — Жар потрясающий!
Хрущев внимательно наблюдал за его действиями. Серов в сторонке курил.
— Повару горло промочить надо, а то смотрю я, он вконец запыхался! — выдвинул предложение Никита Сергеевич.
На столик, позаимствованный из стоящей рядом беседки, Серов выставил бутыль самогона, рюмки, выложил из короба с провиантом сало, хлеб, разломал головку чеснока:
— Прошу!
— Пролетарская еда! — одобрительно закивал Никита Сергеевич. — Жаль, огурчиков нет.
— Я промашку дал! — сокрушался Лобанов. — В Тимирязевке круглый год огурцы. В следующий раз привезу.
— В следующий раз! — протянул Никита Сергеевич. — Еще дожить надо до следующего раза!
Хрущев застыл над пунцовыми углями.
— Наливай, Ваня, не околачивайся без дела!
Генерал откупорил бутыль. Лобанов на карачках ползал у прогоревшего костра, постоянно сгребая к центру огненные головешки. Угли душно переливались, внезапно вспыхивая. Руки у Лобанова были перепачканы, и не только руки, сам аграрий основательно вымазался: невесомая зола цеплялась к белоснежной рубашке, липла к ладоням, щекам, стремилась проникнуть за шиворот, угодить в густую белую шевелюру — Пал Палыч был седой, как лунь.
— Иди к нам! — позвал его Хрущев.
— Не могу, огнем управляю. Тут главное — не передержать.
— Да брось, Пал Палыч! Вставай!
Лобанов закряхтел, поднялся, огромной пятерней схватил рюмку.
Настроение у Первого было не ахти. Не шли из головы события с диверсантом-аквалангистом, который приплыл минировать советский крейсер в Англии. Хрущев никак не мог отделаться от чувства омерзения.
Выпили первую рюмку. Никита Сергеевич ухватил сало и жадно сунул в рот:
— Не везет последнее время. Почему не везет? — он покосился на председателя КГБ. — Потому что по морям-океанам всякое дерьмо плавает! Англичане изуверы, за столом в похвальбе рассыпаются, а сами — с ножом к горлу!
— Могли на воздух взлететь! — подтвердил генерал.
— Агента, кто беду упредил, забывать нельзя. По существу, он нам жизнь спас. Несколько тысяч жизней! — уточнил Никита Сергеевич. — Я бы такого человека, хоть он и иностранец, к званию Героя Советского Союза представил. Расскажи о нем, Ванечка.
— Был завербован в Москве, когда работал в аппарате военно-морского атташе. Аккуратист, педант, одет с иголочки, шутник.
— На чем попался?
— Оказался гомосексуалист, подставили ему паренька, ну и завербовали.
— Пидорас, что ли?! — прозрел Никита Сергеевич. — Ух, … твою мать! Что за люди растут при капитализме, что из них получается? Насквозь прожженные! А еще про мораль кричат! Какая, на хер, мораль, если извращенцев на секретную службу берут?! Он поэтому своих и продал, что пидорас! Слава богу, у нас таких нет!
— И у нас попадаются, — поправил Иван Александрович. — А как бы мы его завербовали?
— У нас за это сажают!
— Сажают.
— За такое сроки отменять нельзя! — раскраснелся Хрущев. — Мы должны подобные явления полностью искоренить!
— Искореняем, — отозвался генерал армии, — но ведь и для работы надо.
— Господи помилуй! — прошептал Хрущев. — Такому порочному человеку Золотую Звезду давать нельзя. Денег ему надо дать, не поскупиться, ведь жизнью ему обязаны, хоть он и пидорас.
— Пидорас в России слово оскорбительное, — выступил Лобанов. — Под этим нехорошим словом обычно подразумевают вора или обманщика, того, кто нечист на руку, со значением «грязный», «нечестный». А разведчик-англичанин не то чтобы обокрал кого-то или обжулил, он, получается, пидорас в хорошем смысле! — разливая, высказался Пал Палыч.
— Все шутишь! — хмыкнул Хрущев.
— Гомосексуализм есть болезнь, — уточнил Лобанов.
— Пусть лечится, наших денег ему хватит. Может, он к нам жить приедет? — Хрущев уставился на Серова. — Подлечим, перевоспитаем, бабенку стоящую подберем?
— На Западе он нужней. Предлагаю ограничиться деньгами.
— Деньгами, так деньгами! Надо же, на Советскую Россию пидорасы работают! — изумился Первый Секретарь.
— Значит, не безразлично им дело социализма! — с очень серьезным лицом, произнес Пал Палыч.
— Молчи уже! — цыкнул Хрущев.
— Будьте здоровы, Никита Сергеевич! — с полной рюмкой провозгласил Лобанов.
Чокнулись, выпили.
— Я за диверсанта-аквалангиста беспокоюсь, англичане в море его не выловят?
— Не должны.
— Почему без головы его оставили?
— Так получилось, — потупился Серов.
— Лучше б с головой был, а то как-то не по-людски!
— И кисти рук отрубили, — признался Серов. — Чтобы по отпечаткам не опознали, если со дна всплывет. Но такого произойти не должно, надежный груз к ногам привязали.
— Вот, бл…, садисты! Давай, не стой, наливай! — Хрущев снова подозвал чумазого Лобанова, который отлучился к костру. — Пьешь с нами или ходишь?
— Пью, а как же!
Подмосковье зазеленело, полопались почки, поползли к солнцу еще не окрепшие зеленые листики, огласилась окрестность забористыми птичьими трелями. С глухим жужжанием низко над землей пролетел майский жук.
