— Уж эта мне элита! Не элита, а сплошная распущенность! Так и тянет гнилью! Миронову скажи, пусть сходит, поговорит, у него язык подвешен, не заморочишь его всякими вывертами!
— Поручу Миронову.
— Просто достали эти писатели! Все условия им создаем, библейский рай по существу. И распределители им продуктовые, и дома отдыха, и поликлиники, и за границу отпускаем, и деньжищи гребут, везде им почет, уваженье, так нет — взбрыкивают!
— Не все такие, Никита Сергеевич, сами только про Шолохова сказали. Потом Горбатов, Эренбург, Константин Симонов.
— Симонов по Сталину трясется! А в общем, прав ты, Ваня, не все сволочи, не все, но негодяев хватает. Собрать их надо, разобраться, чем дышат. Ты напомни, чтоб я не позабыл. А Шолохов истинно наш. Какие мощные пролетарские произведения создал! Он в Москву не рвется, в Переделкине дачу не требует, у себя на Дону шедевры создает. По «Тихому Дону» киношники фильм делают. Цельный Шолохов мужик! А некоторых под увеличительным стеклом не разобрать! Вот Пастернака хвалят, а за что? Мудрит, мудрит, как нерусский. Какие проблемы он поднимает: кто кого поцеловал, или что весна пришла, или наоборот — зима? Нелепость! Слог замудреный, словно татарин коверкал! Одно четверостишие три раза читал, так и не понял смысла. Разве такой людям будет близок? Не будет. А за ним прям трясутся — Борис Леонидович! Борис Леонидович! Гений! Какой там гений! — от возмущения задохнулся Хрущев. — Где наши новые Маяковские, куда подевались?
— Не видно, — грустно подтвердил Иван Александрович.
— Зато Пастернаки ходят. И этот самоубийца был глашатаем не пойми чего, — возвращаясь к Фадееву, продолжал Хрущев. — Про «Молодую гвардию», про подпольщиков написал, и все поперепутал — кто свой, кто чужой! Два года в Краснодоне сидел, факты изучал, а толком ничего не изучил! Наверно, пил и с бабами загуливал. Я племянника секретаря обкома Струева в тюрьму посадил из-за того, что в фадеевскую квартиру залез, Струева из Донбасса в Пермь нагнал, а он толковый был, хотел его в Украине первым ставить, а как эта некрасивая история получилась, дал отбой. Надо его в Москву забрать, пусть под рукой будет. А про Фадеева во всеуслышание скажем, а то учит. Пророк выискался!
— Екатерина Алексеевна справится.
— Она справится. Забери эту гнусную писульку и никому не показывай! — Хрущев с неприязнью откинул предсмертную записку. — Как его Сталин терпел, не пойму? Как кто из иностранцев к нам едет, или сбор передовиков в Москве или командиров Красной Армии, или полярников чествуют, обязательно Фадеева требует, без Фадеева никуда. А он письма шлет!
— Отписался! — выговорил Серов.
— Отписался, верно! — Никита Сергеевич чуть поостыл. — А как остальные дела?
— На Кубе повстанцы шуруют.
— Приятное известие. Куба ж под самым носом у Америки? Думаешь, там серьезно?!
— Сказать трудно. Командует Фидель Кастро.
— Фидель! — повторил Никита Сергеевич. — Надо запомнить. А у нас там люди есть?
— Имеются.
— Если Кубу раскачать, такой удар под дых американцам! Ты, Ваня, в этом направлении думай. Может, оружие туда дать?
— Оружие переправлять сложно, проще дать деньгами.
— Ты все на деньги переводишь!
— Сами подумайте, это же через океан тащить!
— Согласен, согласен! Деньги дадим. По Кубе новость хорошая.
— Англичане готовятся к очередному испытанию водородной бомбы.
— Бесы! Сколько раз Шепилову говорил: кричи о запрещении ядерного оружия, а он мямлит! Надо в голосе силу иметь! Слаб Шепилов на посту министра иностранных дел, слаб! Я в нем разочаровался. Диму в Секретари ЦК переведу, а министром Громыку сделаю, тот пахарь и в международной политике не новичок. Чего мы в кухне-то сидим?
— Вы сказали — в кухне спокойнее.
— Да спокойнее! Но мы-то с тобой уже дела обсудили. Хочешь борща? — взглянув на большую эмалированную кастрюлю, предложил хозяин.
— Нет, спасибо. Домой поеду, жена ждет.
— Это правильно, жен забывать нельзя. Пойдем, провожу.
На улице еще шел дождь, вернее уже не шел, а накрапывал.
— Кажись, скоро кончится, — взглянув в светлеющее небо, сказал Никита Сергеевич. — А с утра погодка была чудная!
— Да, хорошая была погода, — отозвался Серов.
— Так и в жизни все меняется, как в природе.
Мужчины медленно шли вдоль липовой аллеи. Серовская машина завелась и тронулась, выруливая со стоянки на дорогу, но Иван Александрович подал водителю знак, чтобы не подъезжал. Автомобиль остановился.
— До машины тебя доведу, авось не промокну.
— Надо было зонт взять, я вам говорил.
— Ну, разве это дождь, Ваня? Смех! Не растаем, не сахарные. Мне еще перед сном три круга крутить, тогда зонт пригодится.
Серов шагнул было к автомобилю, но Хрущев придержал его рукой:
— Погоди, Ваня, погоди! Я тебе еще кое-что сказать хотел.
— Слушаю? — генерал армии превратился весь во внимание.
— Ты про моего сына знаешь?
— Про Сергея?
— Да, нет, не про Сережу, про первого, про Леонида, погиб который на фронте?
— Конечно, знаю.
Хрущев грустно посмотрел в глаза генералу и приложил руку к сердцу.
— Тут он у меня!
Потом продолжал:
