— Не «не исключено», а раструбили! — все больше раздражался Хрущев. — А это они читали? — Первый Секретарь с яростью потряс запиской, потом скомкал ее.
— Видно, прочли. Они первыми в доме оказались.
— Ну, сволочь! Ведь столько лет возглавлял Союз писателей! Входил в Центральный Комитет! Правильно про него товарищи говорили, что оторвался от жизни, разложился! Ты посмотри, Ваня, что он накалякал!
Никита Сергеевич расправил смятый листок и приблизил к глазам:
— «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и уже не может быть поправлено!» — Самоуверенно-невежественным! Партия искусство загубила! — негодовал Хрущев. — «Литература, эта святая святых, отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых “высоких” трибун — таких, как Московская конференция или ХХ партийный съезд, раздался новый лозунг: “Ату ее!” Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. От них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти — невежды!»
— Я невежда! — разъяренно взвыл Хрущев. — «Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от гнусного существования, где на тебя обрушиваются подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни!» — с раздражением дочитал Никита Сергеевич. — Видал, какое обвинительное заключение?!
Иван Александрович кивнул.
— Так и хочется сказать — и черт с тобой! А не могу! Кто был первым в Союзе писателей? Фадеев был! Кто по наводке Сталина громил неугодных? Фадеев громил! Многих уже нет в живых, сгинули! А наш паинька пишет, что засилье невежд! Многие гении не дожили и до сорока лет! Ты гляди куда хватил, мол, ЦК виноват! А кто командовал расправами над этими талантливыми людьми, может, я?! — брызгал слюной Никита Сергеевич. — Не я! Фадеев командовал, бумаги в НКВД строчил! А когда с ним раскланяться не пожелали, в гости не позвали, мы сразу сделались недалекими, необразованными, мудлом, одним словом! И хорошо, что застрелился, воздух чище будет!
Хрущев подошел к плите, схватил чайник, плеснул себе воды и залпом выпил.
— Что нам про Фадеева известно? Что Фадеев горький пьяница и ловелас. Был членом Комитета по присуждению Сталинских премий. Так, представляешь, приходил на заседания в стельку пьяный! Сталин нам говорил: «Посмотрите, Фадеев еле на ногах стоит!» Мы смотрим — и вправду вдрызг пьян. А Сталин ему спускал. Почему? А потому, что все его заказы без зазрения совести выполнял. Я тебе, Ваня, честно признаюсь, мне после фадеевской смерти даже легче стало. Но за себя стыдно, я коммуниста Фадеева в Центральный Комитет рекомендовал, а ведь знал, что он хамелеон. Моя вина, признаю! Мало — пьяница, еще и бабник! Открой, Ваня, свои записи, посмотри, что про него лежит!
— Вы совершенно правы, пьяница и бабник, — подтвердил генерал.
— То он водку жрет, а то за очередной юбкой волочится, таков облик коммуниста Фадеева! А нас, заморыш, учить вздумал! Никаких ему поблажек, никакого почета!
— Хоронить-то как-то надо.
— В чистом поле выбросим волкам на съеденье!
— Фадеева, Никита Сергеевич, вся страна знает. Он у нас почти национальный герой.
— Кто национальный герой, Фадеев?! Ерунда! Пришло время на этого героя глаза людям раскрыть. У нас, Ваня, не только успехи в государстве, у нас и х…ня есть! Такое надо на примере Фадеева показать. Надо вскрыть его истинную сущность, сущность приспособленца, пьяницы и опустившегося развратного человека! Он не в меня камень бросил, что я неуч, он на партию замахнулся! На партию! — ревел Никита Сергеевич. — Он, гад, как сыр в масле катался, и машина под жопой, и дача на берегу реки, и квартира многокомнатная, все его, засранца, знают, шапку ломают, а он, видите ли, обижен! Правильно о нем Шолохов сказал, что ничего Фадеев толком не написал, а зазнался и распоясался. Писатели правильно заподозрили, стали двигать, а мы жалели — пусть себе живет! Ко мне рвался, потом к Булганину. Я Коле говорю: гони его в шею! Мне один товарищ, в тюрьме восемь лет отсидевший, поведал: «Это меня Саша Фадеев за решетку упрятал!» Ну, чистоплюй, погоди! Говорят, у него любовница была?
— И не одна.
— Никакой ему пощады, никакой памяти! Ни одного доброго слова! Фурцевой скажу, пусть она по нем катком пройдет. И парторганизацию Союза писателей прочистить надо, такую гнилушку прикрывали! В некрологе надо прямо так и писать: страдал алкоголизмом, в последнее время ничего не писал, деградировал! Я Фурцеву научу. А ты вели своим строго с писателями переговорить, с теми, кто сегодня там был, а может и с теми, кто дружил с ним. Кто дружил, не помнишь? Корней Чуковский дружил?
— Чуковский сосед. Соседняя дача в Переделкино.
— Пусть с ним поговорят и с другими соседями. Надо разъяснить ситуацию, по-партийному разъяснить! А Пастернак где живет, тоже в Переделкино?
— Вся писательская элита там.
