У Хрущева за этот год расправились крылья. Булганин во всем был на его стороне. Каганович, Ворошилов и даже Молотов воспылали к Никите Сергеевичу любовью, при встрече подобострастно жали руку, улыбались. Молотов, тот иногда взбрыкивал, однако после того, как его отстранили от должности министра иностранных дел, вроде бы тоже утих. Маленков, тот вообще не высказывал собственной точки зрения, наперед спрашивая: «Никита, как решил?» У кабинета Никиты Сергеевича стали образовываться очереди, уже нельзя было запросто попасть к нему, забежать, как раньше, переброситься словом. В коридоре на хрущевском этаже выставили милицейский пост и пропускали строго по согласованному списку.
Никита Сергеевич практически стал полновластным хозяином страны, не то чтобы он безоговорочно сделался первым и принимал любые решения, вроде и нет, но получалось, что именно за ним оставалось последнее слово. Хрущеву вперед других подавали машину на госприемах, он первым шел в зал на торжественных заседаниях, в печати его фамилию стали указывать впереди остальных, разве с Булганиным еще случалась путаница: нет-нет, а Николая Александровича ставили в самое начало. Так или иначе, а маршал Булганин отступал на второй план. Но на Западе лидерства Хрущева до конца не признавали, председатель Советского правительства воспринимался там куда значительней партийного предводителя.
Море. Господи, как же хорошо оно! Голубое, бескрайнее, ласковое. Сегодня спокойно, волнения нет. Мягко перебирая гальку, прибой неспешно шуршит, бережно трогая берег. Вода настолько прозрачна, что каждый камушек различим до мелочей. Покрытый узорчатым рисунком, он неповторим, замысловат. Сколько их тут, завораживающих оттенками причудливых кругляшек, блинчиков, широких, узких, вытянутых наподобие указательного пальца каменных драгоценностей, которые бесхитростно протягивает волна. Море, как внимательная мать, заботливо перекладывает их, перекатывает, подбрасывает, гладит, полирует, и все лишь для того, чтобы удивить красотой человека. Но стоит достать камушек из воды, стоит только появиться ему на солнце, обсохнуть — великолепие красок тускнеет, и сверкающий голыш превращается в обыкновенный, ничем не примечательный экземпляр, какие обычно попадаются под ногами, белесо-бледные, невыразительные.
На пляже возле моря властвует солнце, пристальное, беспощадное. Но именно здесь заключена сладость отдыха — между двумя стихиями, между солнцем и морем, светом и водой. Их перекрестье омолаживает, заставляя сердца биться по-новому, губы широко улыбаются, щеки розовеют, глаза сверкают. Поддавшись действию беспощадных лучистых чар, ты превращаешься в частичку природы, отторгая обыденное, цивилизованное. В слепящем умиротворении человек молодеет, здоровеет, рассудок пьянят курортные романы, переполняют надежды, кто-то обласканный морем влюбляется всерьез и пропадает под завораживающим действием южных заклинаний навсегда.
Как хорошо жить!
Вот для чего нужен отдых, вот для чего необходимо бывать на море, захлебнуться беззаботностью, забывшись в жаркой истоме. Окунувшись в томный покой, можно восстать из руин, одухотвориться, запастись энергией на холодную долгую зиму, получив заряд здоровья, задора и бодрости. Только так можно продлить человеку такую ранимую и такую короткую жизнь.
Ступая в воду медленно, осторожно, пытаясь трогать ее рукой, прогоняя внезапную дрожь, Екатерина Алексеевна, боясь оступиться, делала осторожные шажки вперед: один, другой, третий; шла, проваливаясь в море глубже и глубже. Волна уже дотянулась до пояса и поползла дальше, но тут, оттолкнувшись, купальщица выбросила вперед руки — и поплыла, заскользила по зеленовато-синей поверхности. И зашумела вода, побежала в стороны мелкой рябью, стараясь удержать на плаву точеную фигуру, которая, подгоняемая мощными взмахами, неслась навстречу ветру, раздувающему матовое спокойствие полудня.
Она плыла. В первый момент было холодно, слишком холодно — словно тысячи мелких иголочек вонзились в тело, захотелось выскочить на берег, завернувшись в широкое полотенце, унять озноб, но через секунду стихия захватила вольным ощущением свободы, покорила! И женщина, как русалка, захотела не покидать глубины, остаться в море навечно — плескаться: то переворачиваясь на спину, то ныряя, то замирая.
Екатерина Алексеевна восторгалась красотой вокруг: неприступными горами; колонноподобными кипарисами, подступившими к самому берегу; убаюкивающими прикосновениями ветра, грезившего стойким запахом олеандра. За эту волшебную поездку она была благодарна себе самой, рада, что вырвалась сюда, оставив работу, обязательства, начальство, забросив все подальше, чтобы, отстранившись от рутинной действительности, вслушиваться в настырный стрекот цикад, любоваться мерцающей лунной дорожкой, мечтать, задыхаясь в неземной прелести глициний и магнолий и, отдавшись ленивым волнам до кончиков волос, наполняться романтическим дыханием самого дивного места на земле, имя которому — Крым.
