Последние годы, покидая Москву, Иосиф Виссарионович оставлял председательское кресло именно Булганину. Булганин вел заседания Центрального Комитета и Совета министров. Но хоть и доставалась Николаю Александровичу великая честь, никогда он не чувствовал за собой такой силы, как сегодня. Оно и понятно: тогда он «исполнял обязанности», а теперь стал настоящим председателем Советского правительства! Куда бы ни приехал Николай Александрович, кого бы ни посетил, везде его ждали с распростертыми объятиями и благоговением. Каждый день его славили газеты, хвалили в новостях.
«Что за человек Никита, никуда не торопится!» — про себя возмущался председатель правительства.
— Устал ждать! — торопил маршал.
— Сейчас, сейчас! — обещал Хрущев, копаясь в ящиках стола.
У Булганина терпения не осталось, он обернулся к товарищу, намереваясь ругаться.
запел Никита Сергеевич.
— Поешь? — благосклонно откликнулся Николай Александрович.
— Настроение хорошее. Все идет, все гудит! В следующем году миллион метров жилья сдадим, это сколько же людей в новые квартиры въедут?! А сколько разных товаров появилось! Разве не песня, Коля? Песня!
— Я, — со вздохом отозвался Николай Александрович, — совсем плохо сплю, ворочаюсь-ворочаюсь, а не спится. Вроде иду в спальню, глаза слипаются, вот, думаю, до подушки доберусь, так нет, ляжешь и лежишь часами. Что за напасть! И сны дурные преследуют, ей-богу, дурные!
— А я — бам! — и нету меня, так за день намыкаюсь, — ответил Хрущев.
— Везучий ты. Мне и сегодня дрянь снилась.
Булганин подпер голову руками и стал припоминать:
— Лежал чуть не до утра, под утро заснул, перед глазами какие-то картины поплыли. И вот уже снится: еду я в машине, на переднем сиденье сижу, как ты любишь, на дорогу смотрю. Едем, значит, и тут замечаю: собака на дорогу выходит, обычная собака, ничего особенного, и у края дороги садится. Я на нее смотрю, и она на меня смотрит. Проехал собаку, въехал в поселок какой-то, потом в лес, а она, эта дурная собака, у меня из головы не идет. Думаю: «Зачем собака? Откуда взялась?» Такие дурацкие мысли!
— Да, брось!
— А ведь собака как собака, черный лохматый кобель! И вот я дома, по саду гуляю. Это все в том же сне происходит, — продолжал Николай Александрович. — Смотрю, на яблоне этот лохматый пес с длинными ушами примостился, среднюю ветку занял и сидит, а ниже — другой, поменьше. Я им — пошли прочь, брысь! А этот первый на мой окрик развернулся и, знаешь, так ловко, на соседнюю ветку — скок! А на заборе кошка пристроилась рыжая. Она прямо с забора к этому лохматому кобелю прыгнула, милуются. Зацепились они задними лапами за ветки и висят вниз головой. Представляешь? — Булганин уставился на Хрущева. — Что бы это значило?
— Глупости!
— Привязались ко мне собаки с кошками! — протянул Николай Александрович.
— Да хер с ними!
— Целый день зверье преследует, — тер лоб Булганин. — Обычно сны сразу забываются, а этот — нет.
— Выбрось из головы, говорю! Пошли, что ли, Коля? — Никита Сергеевич был не в настроении говорить о ерунде.
— Пошли! — приподымаясь, отозвался председатель Совета министров.
— Представляешь, Коля, — подходя к машине, проговорил Никита Сергеевич. — Илюша научился свистеть и теперь ходит по дому и насвистывает!
— Отучи, денег не будет! — серьезно заметил Николай Александрович.
— У нас с Ниной сроду денег не было, так что пусть пацанчик радуется.
— Свист дело дурное! — стоял на своем Булганин.
— Ладно, оракул, залезай в машину! — Хрущев распахнул дверь, приглашая товарища в салон «ЗИСа».
Булганин неуклюже забрался внутрь, Никита Сергеевич поспешил вслед.
— Знаешь, Коля, пора нам новую правительственную машину сделать, современную, завидную, а это, — Хрущев похлопал по бархатной обивке, — прошлое! Время новое, а значит, должны быть и новые правительственные машины.
— Уже делают! — буркнул Булганин, усаживаясь. — Еще Маленков распоряжение подписал.
— Да?
— Да. Ты еще предложил «Чайка» назвать.
— «Чайка» здоровское название! — припомнил Никита Сергеевич.
