Никита Сергеевич был доволен, что комсомол возглавил Володя Семичастный, Володька — пацан понимающий! Ещё в Донбассе, а потом в Киеве он приглядывался к шустрому пареньку и не ошибся, вырос Володя в руководителя с государственным масштабом. Эту заслугу Никита Сергеевич приписал себе, ведь не кто-нибудь, а именно он выдвигал напористого комсомольца, натаскивал, готовил к витиеватой государственной службе и в результате довёл до больших высот. Хрущёв Семичастному симпатизировал, непременно звал в гости, учил уму-разуму, иногда был по-отцовски ласков, иногда строг, и Владимир Ефимович обожал своего наставника.
Сегодня сумели поговорить о многом: о целине, о службе в армии, о пионерском воспитании школьников, как-никак, и оно на комсомольских плечах лежало, и, как бы между прочим, осторожно коснулся комсомольский секретарь темы распущенности золотой молодежи:
— Гуляют, не учатся, можно сказать, с жиру бесятся, управы на них нет!
— Где ты слов таких нахватался, «золотая молодёжь»? — нахмурился Первый. — Вот мой Серёга только и делает, что над чертежами сидит!
— Я Сергея Никитича не имею в виду.
— А кого имеешь, говори пофамильно!
— Сын министра Кожевникова в университете балагурит, курит, пьёт, по три раза экзамены пересдаёт.
— Тут ты правильно сказал: с жиру сопляки бесятся! Это прямая недоработка родителей! — помрачнел Председатель Правительства.
— Мамаши детей выгораживают, мужей подключают. А ведь распущенность и хамство — дурной пример. Сын полковника Генерального штаба Харлампиева, ученик школы № 504, пытался изнасиловать четырнадцатилетнюю девчонку, отец из кожи вон лез, чтобы дело замять и замял, а потом его же сынок в соучастии с другим себе подобным напал на одну гражданку и ограбил её.
— Просто мерзость! — скривился Хрущёв.
— И это не всё, — продолжал комсомолец. — После освобождения по амнистии сын Харлампиева вновь поступил в школу. Мать, врач кремлёвской больницы, выдавала ему фиктивные справки о болезни, и сын, пользуясь этими фальшивками, начал пропускать учебные занятия, чтобы грабить и воровать. В результате — вторично осуждён судом.
— И с отца надо погоны снять! — зло глянул Первый.
— Отец герой войны, на фронте был ранен.
— Воевать воевал, кровь за Родину пролил, а с сыном управиться не может! Это трагедия! — сокрушался Никита Сергеевич. — Я б со стыда сгорел!
— Историй таких хватает, — невесело продолжал Семичастный. — К сожалению, дети большого руководства не паиньки.
— Ты гайки подтяни, — мрачно посоветовал Никита Сергеевич. — Нечего на фамилии смотреть, надо гнать из института в три шеи, пусть в армию топают. Я ещё скажу, чтоб на флот их брали, пусть все пять лет на корабле плавают, там ума прибавится! Сталин в таких случаях не цацкался! Ты историю про сына наркома авиационной промышленности Шахурина слышал?
— Не слышал, расскажите!
— Там вообще ужас! Как только такое при Сталине могло произойти, удивляюсь! Шёл 43-й год, только немцев от Москвы отбили, только-только задышали, вперед двинулись, а тут на Большом каменном мосту, напротив Кремля, сын наркома авиационной промышленности, 16-летний пацан, из пистолета одноклассницу застрелил. Напился или обкурился чего, непонятно! Откуда, спрашивается, у него пистолет и зачем девку-ровесницу стрельнул? Он потом и сам застрелился, — уточнил Хрущёв. — Я думаю, пьян был или хуже. Нормальный человек на подобное не способен! Вот я ни водки, ни вина до двадцати пяти лет в рот не брал, а ты думаешь, на Донбассе не пили? Шахтёры ещё как пили, как проклятые, а я не пил, понимал, что это падение, я карьеру делал, зарабатывал уже как инженер и жил припеваючи!
— Вы человек талантливый! — вставил Семичастный.
— Просто голова на плечах. А почему мой Серёжа не спился? Почему отличник? Почему матом не ругается, не плюёт на улице, вежливый? А потому, что и у него голова на месте и что родители в голову правильные мысли вложили. А Шахурин что вложил?
— Пьянство вложил!
— Пьянство, Володенька, это ещё полбеды, хотя тоже большое горе! — Хрущёв прямо раскраснелся, пока рассказывал. — Вот убил он свою обожаемую подружку, следом убил себя, а на мост уже сотрудники внутренних дел бегут, ведь Кремль рядом. Застают там два трупа в крови, на лестнице они лежат, ведущей на набережную, и застают хиленького паренька, и его — хвать! Кто был этот паренёк? — уставился на комсомольца Никита Сергеевич.
— Не знаю! — протянул Семичастный.
— А был там, Володенька, мальчик Вано 15-ти лет, сын Анастаса Ивановича Микояна, и, как выяснили, пистолет этот, «Вальтер», который смертоносным оружием стал, его! Вано под белые ручки взяли и на Лубянку привели, он там всё как на духу рассказал. А рассказал он, Владимир Ефимович, страшные вещи. Что брат его Серго и сынок покойного Реденса, получается, племянник Сталина, и родственник американского миллионера Арманда Хаммера, и ещё несколько человек, все они знали, что готовится убийство. А почему, спрашивается, оно так прилюдно готовилось?
— Потому что был в одноклассницу влюблён, вы же об этом обмолвились, — отозвался Семичастный.
