— И поэтому тоже, и, наверное, в основе, это главное. Но так как Шахурин парень самовлюбленный, то он сообщил товарищам, что Нина Уманская предала их дело, а за это ей полагается смерть!
— Какое дело? — не понял Семичастный.
— Какое дело! — фыркнул Хрущёв, он вышел из-за стола и стал расхаживать перед собеседником. — Вот, представь обстановку, хотя ты её прекрасно знаешь: фашист на Родину напал, бомбежки, горят города, пылают деревни, идут кровопролитные бои, люди гибнут тысячами, голод, морозы, а в Москве своя жизнь, не у всех, а у элиты, у сынков с дочками великих людей! Для них вроде ничего не происходит, каждый день в просторных квартирах они крутят пластинки, танцуют, попивают винцо, соблазняют девушек, жрут в ресторанах! — оскалился Хрущёв. — По дачам на государственных автомобилях раскатывают, у них жизнь распрекрасная! А ведь они все комсомольцы, все продолжатели дела Сталина! Как это, товарищ Семичастный?
— В голове не укладывается!
— Есть одно объяснение, что в то тяжёлое время юношеское баловство никого не интересовало, фронт интересовал, тыл интересовал, всё во имя фронта, во имя Победы! — сверкнул глазами Никита Сергеевич. — А дети, пусть себе развлекаются, не трогайте их, они ещё маленькие. Вот никто и не трогал, родителей они почти не видели, родители с немцами воевали!
— Страшно! — выдавил Владимир Ефимович.
— Омерзительно! — скривился в гримасе Хрущёв. — Вот так породили этих выродков, этих юных изуверов! Породили и взрастили! Но ты ещё главного не знаешь! Любовь у Шахурина с Уманской была, потом это выяснили. Нина с отцом на следующий день должна была в Мексику ехать, её отец до этого был послом в Америке, а теперь его в Мексику послали. Оказалось, вся эта элита, так называемая «золотая молодежь», помимо праздников и разврата задумалась о родимой стране, так сказать озаботилась судьбами русского народа, и решили они создать тайную освободительную организацию, чтобы страну, по их мнению, от рабства освободить и самим управлять демократично.
— Точно как декабристы!
— Не моли чушь! Декабристы царя свергнуть хотели!
— А они кого, Никита Сергеевич?
— Ну, догадайся? Ни за что не догадаешься!
— Что, Сталина? — ужаснулся комсомолец.
— Сталина юнцы считали выжившим из ума дедулей, хотели дождаться, когда он своей смертью помрёт. Шахурин был у них заводила. Значит, организацию создали, по сути, тайное правительство получилось, кто у них министром стал, кто канцлером. Как тебе в России слово канцлер?
— Нехорошее слово.
— Отвратительное! Ну вот, стали они друг к дружке обращаться не товарищ, и не гражданин, а рейхсфюрер или группенфюрер! По-фашистски. И организацию свою освободительную назвали Четвёртый Рейх!
— Господи! — содрогнулся Семичастный. — Простите, Никита Сергеевич, я просто обалдел!
— Ты обалдел, а Сталин, думаешь, когда узнал, не обалдел? И Сталин обалдел! И Анастас Иванович с двумя сыновьями-заговорщиками на жопу сел, да просто кошмар! — В советской стране такие ублюдки расплодились! Я, конечно, Анастасу про его детей ни слова не сказал, но тебе как на духу скажу: я б за такое жилы-то повытянул! Голод в стране такой, что люди друг друга едят, а тут свои фрицы подрастают! Странно, что Иосиф так мягко с ними обошёлся.
— А что он сделал?
— Посидели заговорщики в Лубянской тюрьме с полгода, а потом их в ссылку отправили, кого на Урал, кого в Среднюю Азию. А через год они в Москву вернулись к папам и к мамам, пошли в школу доучиваться, и так далее, будто ничего и не произошло. Нам, Володя, мягчить нельзя, если виноват, на звания родителей смотреть не будем. Понял меня?
— Понял, Никита Сергеевич! — Семичастный подскочил и вытянулся в струнку.
— Садись, мы ещё разговор не окончили! — Велел Хрущёв и тоже сел. — Я, Володя, как о том вспомню, меня трясёт!
— Вот уж история! — поразился комсомольский вожак и добавил, — и нашим оболтусам всё дозволено, вертят родителями как хотят!
— Будем строго спрашивать, невзирая на фамилии! Ежели что, мы отцов в Комитет партийного контроля притащим. Что у нас тут, Париж с Люксембургом? Нет, не Париж! У нас Ленин основу пролетарскую в государство заложил, а не барство! Надо дать подобным барчукам взбучку, понял меня?
— Понял.
— И не стесняйся! — Никита Сергеевич снова принялся расхаживать по кабинету. — Но чтоб ты понимал, тут дело гораздо глубже, чем распущенность детей, тут такая проказа сидит! За всё это время навыдвигали некоторые божки наверх всяких уродов, тех, кто им задницу лизал, мы божков сковырнули, а проказа внутри осталась, мракобесы-приспособленцы с изнанки в наш светлый мир заползли и гадят! Сами гнилушки и дети гнилушки! Тут Руденко мне бумагу приносил, сын генерал-директора движения, начальника одного из главков Министерства путей сообщения, член партии Журавлев, бывший член партии, — уточнил Хрущёв, — убил из револьвера студента за то, что тот указал ему на недопустимость быть пьяным на студенческом вечере.
— Да что вы?! — ужаснулся Семичастный.
— Вот тебе и что! Каганович его привёл, мерзавца Журавлёва! Кагановича нет, а его уродов полным-полно!
