— Тута, моя хорошая, то, что тебе сейчас надо. Для детишек, чтоб они скорей появились. Держи! Пить станешь по капелькам, пяточек капелек утром, и пяток перед сном. Если будешь пить, с детишками у вас с Сергуней уладится, — бабуля потрепала девушку по голове. — Какие мягонькие волосики! Про капельки, смотри, не забывай!
— Большое спасибо, буду капать! — пообещала невестка.
— Ну, вот-вот!
— Сергей с отцом в Берлин летит, там Съезд немецких коммунистов.
— Пусть съездит, проветрится!
— А знаете, Никита Сергеевич в Америку собирается! — сообщила Лёля.
— Америка-Америка! — задумчиво проговорила бабушка. — А есть ли та Америка на свете?
— Как это, Ксения Ивановна, есть ли Америка? — округлила глаза испанка.
— Я — есть, ты — есть. Дом этот есть, река внизу, тут я не сомневаюсь. А вот что Америка на свете существует — не знаю! — продолжала старушка. — Может, и не существует её на белом свете, может, выдумки всё?
— Как же?
— Да так, люди всякого навыдумывают, а мы верим! Ну-дать, ладно, не слушай старуху! Сейчас станем чаи распивать!
Уже месяц муссировался вопрос о персональном составе созданного при Совете Обороны Военного научно-технического Комитета по атомному, водородному и ракетному оружию, председателем которого стал Никита Сергеевич. Сегодня своим заместителем он утвердил Брежнева. Значение и власть Комитета невозможно было представить, фактически ему подчинялся Совет министров. Леонид Ильич был на седьмом небе — ни прозорливому Микояну, ни тем более прыткому карьеристу и хитрецу Козлову, который любыми путями втирался в доверие к Первому, ключевой пост этот не достался. При оглашении состава Комитета Козлов сидел красный, как рак, ведь он оказался там рядовым членом.
«Как фанера пролетел!» — радовался Леонид Ильич.
Назначение это сразу поставило Брежнева на ближайшее место к солнцу, а то в коридорах ЦК последнее время начали шушукаться, поползли кривотолки, что-де, Брежнев потерял хрущёвское доверие, прокололся, не тот, мол, уже Леонид Ильич! Эти паршивые слухи сильно досаждали Секретарю ЦК Как ни крути, а он считал себя доверенным человеком Никиты Сергеевича. Назначение поставило на шушуканьях и пересудах крест. С поздравлениями к Брежневу выстроилась целая очередь. Первым явился до умопомрачения обрадованный Юрий Владимирович Андропов, потом поздравлял маршал Малиновский, дальше в порядке живой очереди шли разновеликие фигуры, замыкающим прибыл Суслов, вечером позвонил выписавшийся из больницы Микоян, и Екатерина Алексеевна Фурцева из Минска, где проводила кадровое совещание, по ВЧ связалась. Прикрыв за последним посетителем дверь, к шефу приблизился помощник Костя Черненко. Он нёс на подпись какие-то текущие бумаги.
— Что, Константин, нет больше ходоков? — самодовольно улыбнулся Брежнев.
— Нет, отстрелялись! — подтвердил помощник.
— Что там у тебя?
Черненко протянул документы.
— Подписать надо. Тут и тут! — показал помощник.
Солнце яростно палило в окно, птицы на улице щебетали. Леонид Ильич достал ручку и поставил подпись.
— Ты чего, Константин, такой мрачный? — возвращая документы, произнёс он. — Радуйся! Смотри, солнце какое! Ветка на ветку лезет, сучок на сучок!
— Узнал я, что Николая Александровича Булганина разжаловать собираются, снять с него маршальские звёзды, — грустно проговорил Черненко. — Как-то жаль мне его, ведь неплохой человек.
— Ну не будет он маршалом, зато на свободе, жив, здоров, на своих ногах по воле разгуливает. Это ценить надо. У нас, Костя, каю сегодня маршал, а завтра в казематы ведут. Николаю Александровичу, считай, свезло, — отмахнулся Брежнев. — Там, наверху, — и он указал на небо, — видней!
Брежнев сладко потянулся:
— Может, и я когда-нибудь маршалом стану! А ты не грусти, Константин, улыбайся! И помни, каждый год после пятидесяти — подарок!
Разговор о новой телевизионной башне назрел давно, телевидение захватило столицу, но приём телепередач в некоторых частях города был отвратителен, а находились и такие места, где телевизор вообще не показывал, а значит, необходимо строить новую башню, такую, чтоб захватывала она и столицу, и часть Московской области. Рабочую группу по новой телебашне возглавляла Фурцева, но окончательное решение, разумеется, принимало первое лицо. Мест для башни подобрали два: в Дзержинском парке и в Останкинском лесопитомнике. Хрущёву приглянулось Останкино, так будущую башню и стали называть — Останкинской. Главный архитектор Москвы предложил несколько эскизных проектов сооружения. Все они были грандиозны. В архитектурных и строительных кругах до пены у рта спорили, из чего её делать: из металла или бетона? Бетон тяжёлый, а металл ржавеет. В результате обсуждений решили, что будет башня из напряжённого железобетона, а значит, сверхустойчивая. Рабочим проектом был утвержден «вид перевернутого цветка». Башня должна была быть невообразимой высоты — 573 метра! От такой высоты даже у специалистов кружилась голова!
