Юрий сел ровнее и не отвечал. Инесса была старше всех его подруг, но очень уж была выразительна и предельно хорошо сложена. Короткие рыжие волосы делали открытое личико с острым носиком задорней, и совсем она не выглядела на тридцать. Он точно ел её взглядом.
— Нравлюсь? — наступала она.
— Нравишься!
— Женщины ждут! — торжественно проговорила случайная гостья.
— Чего надут?
— Любви!
Инесса подступила ближе, и обвив руками Юрину шею, прильнула горячими губами…
— Света, ты обязательно должна это посмотреть.
— «Сильву?»
— Да, кальмановскую «Сильву».
— Мне не очень нравится опера.
— Это не опера, а оперетта, — поправила мама.
— Всё равно скукотища! Мне по душе балет. Почему меня на балет не берете, когда с Николаем Павловичем ходите?
— Мы с ним разговариваем на взрослые темы. Сейчас я специально с тобой пошла, чем ты не довольна?
— Я всем довольна.
В фойе театра толпилась публика. Света выпросила у мамы туфли на каблуке и шёлковый платок на плечи, узорчатый и до прозрачности тонкий. Под этим платком синело платье с заметным вырезом — Света была не по годам развита.
— Вся в маму! — покосившись на юную красотку, пробормотал директор театра и устремился провожать дорогих гостей к правительственной ложе.
Все представление юная леди сидела и улыбалась, сначала ей было скучновато, но потом она стала разглядывать публику, которая заполняла зал.
Екатерине Алексеевне представление ужасно понравилось. Сильву играла молодая солистка Татьяна Шмыга, и пела она, и танцевала — просто загляденье!
— Как впечатление? — спросила в машине мать.
— Приятный спектакль, мама, только это не моё!
Звонко посигналив, на своей белоснежной «Волге» с открывающимся верхом Лёля въехала в особняк на Ленинских горах. Подобных машин выпустили ровно три, и одна досталась Пал Палычу Лобанову. Верх на автомобиле был открыт — молодая девушка сногсшибательно смотрелась за рулём.
— Дикторша приехала! — взглянув в окно, язвительно проговорила Нина Петровна, теперь она называла невестку не иначе как «дикторша».
Платье на Лёле было красное в крупный белый горошек, на голове — в цвет платья широкополая шляпа, остроносые лаковые туфли, изящная белая сумочка.
— Видеть её не могу! — задернув штору, отвернулась Нина Петровна.
— Я тоже! — согласилась Рада.
Мать помогала дочери купать внука, и теперь выкупанного озорника насухо вытирали и одевали. Лёшик рос крепким, звонкоголосым, родители и дед на него нарадоваться не могли. Внучок уже не просто ходил, а безостановочно бегал, дёргал и хватал всё, что попадалось под руки, если натыкался на стекло — плохо, — все стекляшки в его руках стремительно бились, если баловник добирался до буфета, а нижние дверцы шкафа были не заперты, катастрофа случалось неизбежно. В этом случае всем влетало, разумеется, не из-за разбитой чашки или тарелки, а оттого, что ребёнок мог пораниться. Больше всего доставалось пожилой Фросе.
— Ты же знаешь, что мальчик шустрый, прячь всё под замок!
Любые ключи требовалось убирать из замков и прятать. Однажды Лёшка надергал их из каждой дверцы и засунул неизвестно куда. Хватились — нет ключей! Работники обыскались, Фрося немощно разводила руками. Но Нина Петровна ключи нашла, от неё невозможно было ничего скрыть: в широком диване перед телевизором в глубине за подушками лежал один, под ковриком в прихожей нашёлся другой, в вазе, стоящей на подоконнике перед лестницей — третий; целый час на поиски пришлось убить. За разгильдяйство досталось по первое число и нянькам, и горничным, и официанткам, и даже повару, который попался под горячую руку, правда, его ругали за то, что он неопрятный. Заинтересовавшись чем-нибудь, а он всегда чем-нибудь интересовался, Лёшенька показывал пальчиком и произносил: «Этё! Дать! Моё!». Отбирал у старших любые понравившиеся предметы, понимая, что родители и, особо, дед с бабкой не могут перед ним устоять. Второклассник Илья смотрел на шустрого баловника с подозрением и обидой, ведь никого тот не боялся.
«Он маленький, его обижать нельзя!» — бесконечно твердили взрослые.
Лёша был упрямый, смышленый и улыбчивый. Нина Петровна его обожествляла. Настроение в хрущёвском доме омрачалось лишь строптивой Серёжиной женой.
— Кинозвезда никак не родит! — проводив жену брата взглядом, проговорила Рада. — Разоделась и дефилирует!
— На машине по городу раскатывает, штучка! Как нашего Серёжу влюбила? — терзалась мать. — Посмотреть на неё, ведь кожа да кости!
И Никите Сергеевичу приходилось отвечать на неприятные вопросы, хотя его мало интересовала личная жизнь домочадцев.
— Это форменное безобразие! Молодая девушка на собственной машине! Что это, Никита?
— Это, Нина, никем не запрещено.
— Это нескромно! Люди подумают, что у Хрущёва завелись лишние деньги!
— Ничего люди не подумают, Лёля дочь академика, а не слесаря. У академиков денег валом.
— Защищаешь! — злилась супруга.
— Что ты к ней прицепилась? Оно тебе надо?
