В итоге, – объясняла Электра, – если судить по тому, что я успела переписать, в роман попало далеко не всё, что я слышала от отца в Воркуте. Даже с учетом большого, чуть не в сорок страниц, его и Лидии венчания в заброшенной придорожной церквушке – специально для них ее заново освятили – и дальше торжественного обеда в доме Аграфены Морозовой.
Тогда впервые не Николая II и царевича Алексея, а его с Лидией посадили на самое почетное место, то есть во главу стола. И уже у Морозовой, кто был в храме, с восторгом и наперебой рассказывали друг другу, что всё время, пока батюшка, отец Софроний, венчал, на полуразрушенных, осыпающихся хорах они видели целый сонм ангелов в белых развевающихся хитонах, и эти ангелы во славу молодых радостно выводили литанию.
Лидия в тот день прямо светилась, была необычайно хороша в платье из прошитой золотой нитью белой парчи с лифом и понизу отороченном кружевами. Парчу позаимствовали из парадного облачения черниговского епископа Феофила, а на кружева пошла целая стопка церковных воздухов, которые хранила у себя Аграфена.
Отец любовался Лидией, не мог от нее глаз отвести, а она, ликуя, шептала, что их посадили на самое почетное место не просто потому, что они только что обвенчались и так положено, а потому, что его, великого князя Михаила, наконец признали за главу дома Романовых, за будущего законного правителя России, помазанника Божия. Сегодня признали здесь, в маленьком занюханном Уфалее, а завтра признает вся Россия.
Уж и сама не помню чем, но обед у Морозовой мне не понравился, не пришелся, вот я для зачина и говорю: «Как ты мог ради того, чтобы походить на великого князя Михаила, согласиться на эту постыдную мишуру и поддельные ордена, которые нацепил на венчание? Помнится, их тебе сделал еще поп Клепиков?»”
Но я не угомониваюсь, – говорила Электра, – тем более что, переписывая венчание по второму кругу, очень устала. Отец, видно, боялся, что Клара не успеет перепечатать, приехал рано, чуть ли не первой зарайской электричкой, а я накануне поздно легла, сильно не выспалась, может, потому, когда Клара уже стучала на своей машинке, а отец сидел на кухне пил чай, опять прицепилась. То есть с орденами не вышло. Я к свадьбе вернулась. Спрашиваю: «Всё же, как ты и Лидия, оба монахи, – решились обвенчаться, ведь иметь такие же отношения, какие бывают между обычными мужчиной и женщиной, монахам и монахиням строжайше запрещено. Это против любых правил. И что себе думал священник, отец Софроний, который вас венчал? Как, говорю, я поняла, он прекрасно знал, что и ты, отец, посвятил себя Богу, и Лидия – Христова невеста. И остальные, та же Аграфена Морозова, у которой вы пировали – и тут все всё знали?»
Конечно, он был обижен; для него венчание с Лидией, возможно, было самым радостным днем в жизни, что же до Лидии – точно самым радостным, и теперь оправдываться перед родной дочерью… Понятно, что он был огорчен. Но я его недовольства будто не видела или не хотела видеть, потому что и про самозванчество спросила.
И тут к слову пришелся «Золотой теленок», моя любимая книга, с детства, чуть взгрустнется, сразу за нее. В общем, я не нашла ничего лучшего, как и ее приплести. Говорю: «Да вы с Лидией всё равно как дети лейтенанта Шмидта», – припомнила ему и кусок, который за месяц до того перебеливала про другого великого князя Михаила, отец, и не раз, о нем еще в Воркуте рассказывал. Только тогда было не так подробно, главное, не так грязно.
Говорю: «Вот ты пишешь, что твой миасский великий князь был весельчак, балагур и выпивоха порядочный. Вдобавок он и девок мял, и постоянно с собой трех келейников возил. Пишешь, что дело было до Лидии, ты тогда странствовал еще обычным монахом, никто великого князя в тебе и не провидел. И вот однажды в дом, где вам обоим дали приют, бедолагу Романова, что называется, на простынке приносят. Что за напасть? Село тихое, мирное, ничего подобного здесь целый век не видали. Весь в синяках, избит чуть не до полусмерти. Оказалось, что деревенские, которых он целый месяц пользовал, денег же никому и копейки не дал, – а уговор был – стакнулись между собой, старших тоже позвали и так изметелили великого князя, что он две недели ходить не мог.
