А сам не могу оторваться от её синих-синих в этом ярком полуденном солнце глаз… А ведь они намного красивее материнских — нет излишней тяжести и глубины во взгляде, но есть так много… доброты!
— Давай в кафе зайдём? — предлагает.
— Заманчивое предложение…
— Тошнит?
— Да вроде бы нет, но кто его знает, что там дальше будет?
— А дальше, как ты и сам уже знаешь, будет только легче: симптомы уходят в обратном порядке.
— Хорошо, как скажешь. Голодная?
— Ну… вообще-то да! — смеётся. — Это тебе сейчас не до еды, а мой организм работает как нужно!
— Хорошо, хоть у кого-то он в порядке… — отвечаю.
Нам сегодня везёт — достаётся столик у самого окна с раздвижными стеклянными панелями. Свежий воздух и свободное от шумных людских мыслей пространство — это то, что мне сейчас необходимо.
Софи заказывает мне пиццу, себе мороженое в высоком бокале с печеньями и цветным топпингом, потому что на террасе увидела такое у девочки и загорелась попробовать.
Звонит её телефон, в тысячный за время моей декомпенсации раз, наверное. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не схватить его и не размолотить о кирпичную стену пиццерии.
Вот как? Как же можно быть таким настырным? Нагло лезть туда, куда не звали?!
— Привет, Антош!
Она улыбается его голосу, а я испытываю боль, похожую на ту, которая бывает при абстинентном синдроме, мать его.
— Да вот, вышли за продуктами и прогуляться заодно. Уже намного лучше, я же тебе говорила утром, — бросает на меня многозначительный взгляд. — Сегодня?! — смеётся. — Думаю, да! До вечера посижу с ним, а вечером домой. Ага!
Я в яме. Глубокой, бездонной яме.
Мне приходится долго ждать, пока дальнейшая бессмысленная болтовня Софи с бойфрендом закончится. Как только это происходит, задаю самый важный для меня вопрос:
— Ты сегодня уезжаешь?
— Завтра утром вернусь, и мы вместе поедем в мой госпиталь, ещё разок сдадим все анализы. И на этом всё — моя миссия выполнена.
— Что? Уже?
— Ну, впереди у тебя по плану 2–3 месяца депрессии и адской тяги вернуться к покинутому, но хочу предупредить: сорвёшься — на меня не рассчитывай. У меня имеется личная жизнь, и я больше не хочу обижать близкого человека.
Сказала, как отрезала.
— Да, конечно. Срыва не будет, я обещаю.
— Охотно верю, — улыбается, строгость как ветром сдуло. — Не в вашем Соболевском характере ломаться!
— Я — Дикстра, — поправляю.
— Ты — Соболев, и тебе давно пора задуматься о смене фамилии. Мужской род должен иметь продолжение, это и честь, и ответственность, и долг. Ты носишь чужую фамилию, не свою.
— А ты?
— А я — женщина. Я всё равно замуж выйду рано или поздно!
— Слушай, женщина, ты сегодня выглядишь как никогда…
— Как никогда что?
— Обворожительно. Не знаю, что с тобой случилось, но ты… как будто расцвела в последнее время.
— Да?! Отец всегда повторяет матери, что цвести женщину заставляет мужчина.
— Думаю, он прав. Как у тебя с Антоном?
— Прекрасно. Не жалуюсь, — улыбается. — Но я тебе уже как-то говорила: это не твоё дело, брат.
— Ты серьёзно?
— В смысле?
— Насчёт брата.
— Конечно! А кто ты мне?
— Ну, с точки зрения биологии, потенциально возможный партнёр.
— Это только по биологии, а по общечеловеческим и социальным законам, нам лучше придерживаться семейного формата. В последнее время неплохо выходило, согласись! — запихивает в рот кусок пиццы.
— Соглашусь. Но… Альтернативы, иногда, открывают фантастические возможности.
— Ты это о чём? — поднимает свои изящные брови домиком.
— Это я о том, что хочу сделать твоё фото. Можешь снять свою бейсболку?
— Зачем это тебе понадобилась моя фотка! Вот ещё! — смеётся так, будто засмущалась.
Или правда смущается?
— Ты что это, покраснела, Софи?!
Она и правда залилась вся краской.
— Подумать только! Рвота, тремор и истошный вой от боли её не смущают, а перед фотографом раскраснелась!
— Да это просто ты — мастер ставить людей в неловкие ситуации, — смеётся.
Вот такая, смеющаяся, со счастливыми глазами, не обременённая чужими и своими болями, она красивее, чем когда-либо. Я фотографирую её прямо так, в бейсболке и майке, похожую на старшеклассницу.
Софи смущается ещё сильнее:
— Да перестань ты! Ладно, ладно! Сниму свой тинейджерский головной убор, только прекрати меня без конца щёлкать!
Ага. Как бы не так! Теперь у меня есть десятки кадров: она поправляет волосы, пропуская их между своих пальцев, и я охотно повторил бы этот её жест, вертит головой, смеясь, чтобы её каре приобрело объём и форму. И вот он мой главный снимок: её синие глаза пронзительно смотрят в мои, волосы легли именно так, как она и хотела, а губы сложены в самой восхитительной, лёгкой, а оттого будоражащей мужское сознание улыбке.
Мне кажется, я влюблён в это фото. Самый удачный снимок в моей жизни — никогда ещё не удавалось запечатлеть человека более живым, светящимся тем самым внутренним светом, который встречается у людей так редко.
Софи не приехала ко мне на следующий день, потому что её пациент уже полностью стал человеком — все физические симптомы ушли, как она и говорила, в обратном порядке.
